Что мог Эзекиил еще сказать? Одна мысль о молодой, всегда доступной жене сводила его с ума, а женщины бежали от парня, как от чумы. Бедняге приходилось делить со многими ласки распущенной вдовы, но и та гнала его, когда он приходил без денег. Но еще больше мечтал он стать независимым хозяином, чтобы не гнуть ни перед кем спину, чтобы не заставляли идти в церковь, где красивый, как икона, брат Соломон так играл на фисгармонии, что девушки плакали, слушая сто игру.
С презрением и яростью смотрел Эзекиил на Митру.
— Пей, Митру, пей, Глигор, — сказал он, еще раз наполнив стаканы.
«Тоже, собака, — мелькнула у него мысль, — за сестрой увивается, а за меня доброго словечка замолвить не может!»
— Пейте! Жрите! — вдруг дико заорал Эзекиил. — Только смотрите, кабы… — И он замолчал, не договорив угрозы.
— Вот что, Эзекиил, — поднялся из-за стола Митру. — За выпитое заплачу. Завтра же. Мне твоего вина не надо. Ты подумай хорошенько и поймешь, что не прав. Спокойной ночи. Я пошел. Доброго вам здоровья, — крикнул он, обводя всех хмурым взглядом.
— Доброй ночи! До свиданья, — дружно послышалось в ответ.
— А я еще посижу, — сказал Глигор. — Ты не бойся, я заплачу…
Он обошел стол и обнял Эзекиила за шею.
— А ты, друг, тоже будь помягче…
— Оставь меня в покое! — огрызнулся тот, и Глигор счел разумным послушаться его.
К полуночи, когда все успели охрипнуть и только неутомимый Павел распевал какую-то песню, в корчме появился Пику, пришел узнать, что говорят в народе. Он подсел к Кулькуше, заказал полбутылки вина и с жадностью осушил свой стакан.
— Ты где пропадал? — обратился к нему Кулькуша. — Слышал, что в селе творится?
— Слышал. Даровщину почуяли! Лезете, как свиньи в корыто!
Пику нарочно говорил громко, чтобы слышали голодранцы. Ишь носы позадирали! Черта лысого они получат, а не землю.
Пику едва сдерживал смех. С каким удовольствием объявил бы он им сейчас, что земля, о которой они мечтают, будет принадлежать ему. По крайней мере половина.
— Почему даровое? — возмутился Павел. — Даровое из милости протягивают, а тут сами берем.
— Тогда грабеж. Коли тебе больше нравится быть вором, чем попрошайкой, твое дело. И послушай, Павел, — багровея, продолжал Пику. — Хочешь знать, что вы получите? Вот что! — И Пику показал оторопевшему парню кукиш.
— А почему ты так говоришь? — робко спросил не отличавшийся храбростью Павел. С Пику лучше было не связываться.
— Что хочу, то и говорю. Не тебе запрещать. — Пику вскочил и подошел вплотную к Павлу. — Это ты мне взялся указывать? А ну, пошел домой!
Послышался шум отодвигаемых стульев, и в корчме воцарилась тишина.
— Что ты сказал? — дрожащим голосом спросил Павел, стараясь раскрыть в кармане складной нож.
— Убирайся отсюда! Марш! — взвыл Пику.
— А ну, сбавь тон, не лезь в бутылку, — вмешался Кулькуша. — Корчма не твоя.
— Сам домой убирайся! — крикнул Павел, видя, что его поддерживают. — Завидно стало, что нам землю дадут?
Но тут Пику схватил парня за рубаху и вытянул на середину корчмы.
— А ну брось, Пику, — с угрозой крикнул Лабош, засучивая рукава.
— Эх ты, падаль, — засмеялся Пику, с силой встряхнул Павла и толкнул его в грудь. Тот ударился спиной о стойку, схватил массивный сифон и бросился на обидчика.
— Ну постой, гниль чахоточная! Я тебя проучу!
Но Пику вдруг расхохотался, хлопая себя ладонями по бедрам.
— А ты уж рассердился? Не видишь, что шучу? Неужто в самом деле поверил, будто я не рад, что мужики землю получат? Так я и сам должен получить. Не даром на фронте был, легкие там себе погубил… Ведь я инвалид…
Павел опешил с занесенным над головой сифоном, боясь, чтобы Пику не сыграл с ним какой-нибудь новой шутки. Но тот хохотал и подмигивал ему.
— Хотел посмотреть, люди вы или тряпки. Браво, Павел! Дай бог тебе здоровья!
— Никакой земли мы не получим, — угрюмо буркнул Эзекиил, не сводя глаз с Глигора. — Только коммунистам дадут…
— А, это ты? — обернулся к нему Пику. — Я слышал, ты поругался с отцом.
— Поругался. А тебе что до этого?
— Попроси у него прощения. Слышишь?
— Замолчи, Пику, не расстраивай. Я, коли подниму бутылку, непременно огрею тебя по голове.
— Ты дурак. Сколько выпил?
— Три литра.
— Я заплачу… Получи, Лабош! — И Пику бросил бумажку на мокрую стойку. — Пошли со мной, Эзекиил. Пойдем, я вас помирю.
Не дав Эзекиилу опомниться, Пику вытащил его из корчмы.
Люди недоуменно смотрели им вслед.
— Видать, чахотка ему в мозг ударила, — заявил Миллиону.
Митру просунул руку под теплую спину жены. Флорица глубоко вздохнула и проснулась.
— Что-то не спится, — виноватым тоном признался Митру. — Мысли всякие в голову лезут.
— Смотри не свихнись, — шепнула Флорица.
— Не бойся. Мы, мужики, жили в большой темноте. Потому с нами и делали, что хотели. Теперь обязательно надо землю получить, сможем жить по-человечески. А то бедняку даже самого себя стыдно. Теперь все будет по справедливости. И я буду драться за справедливость в рядах коммунистической партии.
— Поступай как знаешь. Ты мужчина, и не мне тебя учить.
