— Но бедней меня нет никого, — всхлипнул Эзекиил и утих, надеясь, что ему что-нибудь скажут, но все молчали. Тогда губы Эзекиила скривились, руки вздрогнули, словно он хотел броситься на Арделяну. Глигор медленно поднялся и расправил могучие плечи, но Эзекиил уже справился с собой. Он глубоко засунул руки в карманы и пристально, не мигая, смотрел в глаза Арделяну. Но тот все молчал, и Эзекиил направился к выходу.
— Может быть… еще передумаете… может, — бросил он, задержавшись в раскрытых дверях.
Во дворе Эзекиил прислонился к дощатой стенке сарая и долго стоял, качая головой, словно от боли. Он чувствовал себя опустошенным и больным. Еще ни разу в жизни ему не приходилось никого просить — он всегда требовал, а если не давали, брал силой. Теперь он никак не мог собраться с мыслями, а все только молился.
— Господи, не допусти… господи, помоги сдержаться… господи, не дай… — бессмысленно твердил он, сам не зная, зачем стоит здесь.
Через некоторое время из-за угла вдруг появилась Мария. В нерешительности она остановилась среди двора, пошла было обратно, потом снова вернулась и остановилась перед входом в школу.
— А ты зачем сюда? — тихо окликнул сестру Эзекиил.
Мария вздрогнула, хотела убежать, но Эзекиил уже подошел и схватил ее за руку.
— Зачем пришла? — спросил он.
— За тобой, — тихо прошептала девушка. — За тобой, Эзекиил.
— На что я вам понадобился, — обозлился Эзекиил, задохнувшись от волнения при мысли, что Марию мог прислать отец.
— Эзекиил, — с усилием проговорила Мария. — Иди домой… Батюшки нет, и…
— А где он?
— Уехал. Кажется, в Арад.
— Зачем?
— Не знаю. Пойдем домой…
— Не пойду, дело есть.
— И у меня, — прошептала Мария.
— К кому?
— К директорше.
— Хорошо. Твоя воля.
И вдруг вся ярость, накопившаяся за этот день, вспыхнула в Эзекииле:
— Я убью его, — процедил он сквозь зубы. — Приду как-нибудь ночью с топором и изрублю на куски. Строит из себя святошу… а мы как рабы. Дураки братья, что позволяют водить себя за нос… Меня он не заездит. Зарежу… Можешь сказать ему это. Так и передай: «Эзекиил, мол, сказал, чтобы ты не попадался ему на пути, в землю вгонит». Так и скажи… Не бойся, а коли побьет, приди и скажи мне.
— Батюшка никогда меня не бил…
— А теперь может и побить, ежели скажешь. Ну, если поднимет на тебя руку, несдобровать ему, Мария! — вспылил он, заметив, что девушка смотрит в сторону и не слушает его. — Даже не слушаешь, что я говорю. Ты чью сторону держишь, мою или его?
— Ничью, Эзекиил. И никто, никто не любит меня.
— Дура ты… Худо вам будет, коли я уйду из дому. Меня он еще опасался.
Дверь класса отворилась. Джеордже попрощался с остальными и проводил их до ворот.
— Уходи отсюда, — зашептал Эзекиил сестре. — Сейчас же уходи. Слышишь?
Он спрятался в тени сарая и проследил, как Арделяну пошел в примэрию, а Митру и Глигор в другую сторону. Эзекиил подождал, пока директор запер ворота и скрылся за углом школы. Тогда он перепрыгнул через ограду и пустился догонять Митру и Глигора. Те шли, тихо и спокойно переговариваясь, как два усталых человека.
— Добрый вечер, — запыхавшись, проговорил Эзекиил, когда поравнялся с ними. — Не сердись на меня, Митру. Не сердись. По гроб жизни буду тебе верным другом… — умоляющим тоном продолжал он.
— Да пойми же ты, божий человек, что нельзя. Неужто так крепко поругался со стариком?
— Убью его, — заскрипел зубами Эзекиил. — Зарежу.
Глигор ломал голову в поисках выхода. Ему не хотелось ссориться с братом Марии. Кто знает, быть может через него удастся сблизиться с ней.
— Слышь, Митру, а может быть, все-таки можно? — спросил он.
— Ничего не выйдет.
— А ты дай договорить. Слова сказать не даешь. А что, ежели Эзекиил принесет бумагу, в которой напишет, что после смерти отца он вернет нам землю.
— Ишь какой умник! — засмеялся Митру. — Смотри, кабы голова не лопнула от такого ума. Да что мы, в игрушки играем?
Эзекиил обнял Митру за плечи (сжать бы разок и переломать все кости) и криво улыбнулся:
— Ну и злой же ты стал! Ведь не твоя земля-то?
— Бедняцкая… пересиль, Эзекиил, себя и попроси прощения у отца.
— А сам ты, когда с Клоамбешом разговаривал, тоже себя пересиливал? — тихо спросил Эзекиил.
Митру смущенно молчал. Горести Эзекиила ничуть его не трогали. Тоже люди, своего добра девать некуда, а зарятся на чужую землю. Ненасытные.
— Ты, я вижу, не дурак, — уже мягче сказал он. — Но пойми, что нельзя.
— Никак? А Глигор говорит…
— Глигор сам не знает, что говорит…
Они поравнялись с корчмой. Оттуда доносились громкие голоса, крики. В последнее время люди словно боялись одиночества, их тянуло собраться, поговорить.
Эзекиил вдруг схватил спутников за руки.
— Сделайте одолжение, зайдем на минутку. Я плачу. Вина выпьем, пива или цуйки, что душа попросит.
— Пошли, — согласился Глигор. — А то у меня и впрямь в глотке пересохло.
— Только знай, Эзекиил, — засмеялся Митру. — Меня вином не купишь.
— Да я и не думаю, — еле сдерживаясь, ответил тот. — Опрокинем по рюмочке, и все.
— Ну, пошли же, — заторопился Глигор и потащил Митру за собой. — Что ты стал такой колючий? Нельзя так нельзя, а рюмочку вина выпить всегда можно.
