– Она появилась не сразу. Когда я пошла в школу, моя мать вернулась на прежнюю работу и у нас стало лучше с деньгами. Мы купили «шкоду». А потом, когда я была уже студенткой и подрабатывала манекенщицей, я купила себе маленький синий «фиат-600». Я очень любила его.
– Не понимаю, где ты могла работать манекенщицей, – удивился он.
– В те времена существовал государственный дом моделей, – объяснила Катринка. – Кто-то из модельеров был талантлив, кто-то безнадежно бездарен. Повышения по службе и зарплата зависели только от членства в компартии. Так работала система.
Проехав Брно, они свернули на узкое шоссе и двигались очень медленно, застревая среди грузовиков и автобусов. На пути им встретилась деревня с небольшими желтоватыми домами, окружавшими большой господский особняк.
– Красиво, – пробормотал Кристиан.
– Это Аустерлиц, – сказала Катринка.
– Правда? – удивился Кристиан. – Я и не знал, что Аустерлиц находится в Чехословакии.
– В Моравии, – уточнила Катринка и рассмеялась. – Ты ведь, кажется, получил образование в школе, которая считается лучшей в мире?
Кристиан нехотя улыбнулся.
– Походы Наполеона никого, кроме французов, не интересуют.
– А походы Гитлера?
– О нем вообще стараются не говорить…
Вскоре они приехали в Свитов, и, подобно гиду, влюбленному в свою тему, Катринка показала Кристиану его достопримечательности: городскую площадь, низкую бетонную коробку, в которой помещался кинотеатр, где они с Томашем провели так много времени в юности; спортивный комплекс, где ее отец работал помощником управляющего.
Из центра города они проехали два квартала к красному кирпичному зданию, где находилась начальная школа, в которую ходила Катринка. А потом она повела сына на холмы, с которых был виден и дом, где жили они с Томашем, и гимназия, в которую Катринка ходила после окончания начальной школы.
– Не похоже на «Ле Рози», да? – засмеялась она.
– Совсем не похоже, – согласился Кристиан и тоже улыбнулся. – Но, я уверен, что тебе здесь было лучше, чем мне в «Ле Рози».
– А тебе там было нехорошо? – спросила она, развернув машину обратно к центру города.
– Школа была далеко от дома, туда не дойти пешком, – объяснил он и пожал плечами. – Да и дома было не лучше. Дома, собственно говоря, и не было, по крайней мере, в прямом смысле: мы очень много ездили, из одного посольства в другое, из одной страны в другую. Наша семья, так сказать, не имела ничего общего с той уютной картинкой, которую ты рисуешь. Нет, если подумать, мне больше нравилось в школе.
– Тебя били? – спросила Катринка, вспомнив все истории, которые она слышала об интернатах.
– Где? Дома? Конечно. В школе тоже, но жестокостей, о которых ты, может, думаешь, там не было.
– Это ужасно, – вздохнула Катринка.
– Есть кое-что похуже побоев, – сказал Кристиан тоном взрослого, объясняющего наивному ребенку какие-то неприятные вещи.
Катринка не знала, что из рассказов сына правда, а что он преувеличивает ради эффекта. Ей никогда не нравились Хеллеры. Она считала их холодными, честолюбивыми людьми, но ей и в голову не приходило, что они могут быть жестокими.
– Ты мне не веришь, да? спросил Кристиан и посмотрел матери в лицо.
– Конечно, верю! – воскликнула Катринка. – Иногда мне кажется, что ты несколько преувеличиваешь, но я уверена, что в целом ты говоришь мне правду.
Он улыбнулся. Впервые в его улыбке не было иронии или цинизма.
– Может, я и преувеличиваю немного.
Он еще немного рассказал матери о своей жизни в «Ле Рози»: повышенные требования учителей; одиночество, которое испытывал не только он сам, но и большинство ребят; проблемы с дисциплиной, неизбежно возникающие в группе избалованных детей из богатых семей.
– Наркотики в вашей школе были?
– Не больше, чем в других. Сейчас меньше, я думаю, теперь ведь каждую неделю делают анализы мочи. – Он вопросительно посмотрел на Катринку. – Ты, наверное, хочешь знать, пробовал ли я наркотики?
– Да, – призналась она.
– Я попробовал все: марихуану, гашиш, кокаин. Но мне не понравилось их действие. Мне нужно контролировать себя. – Он помолчал и спросил: – Ты мне веришь?
– Я тебе уже говорила, – сказала она. – Я всегда тебе верю.
