В библиотеке к нему подошла Лена, и они отправились пить чай в столовую. Она смотрела на него страстно, ее глаза следили за каждым его движением.
– Что с вами творится? – спросила она. Ей хотелось уединиться с ним, ну хотя бы стать в сторонку, возле колонны.
– Я сейчас занят, – отвечал он. Она призналась себе, что он совсем не думает о ней, а она о нем только и говорит окружающим, что о нем уже знает даже ее дедушка, которого она уважает, как никого. Наконец, когда они остались за столиком на какую-то минуту вдвоем, она сказала:
– Владимир, не сердитесь на меня.
– Что? – спросил отрешенно он, занятый раздумьями о завтрашнем докладе. – У меня завтра, понимаешь, выступление. Очень важное.
– Да бросьте вы, – рассердилась она. – Важнее жизнь!
– Какая жизнь? – Он смотрел ей прямо в лицо, взял ее за руку.
– Владимир, вы меня извините, вы не слышали, что я вам сказала?
– О жизни.
– Нет, я о другом, я сказала, что если бы вы были в тот раз настойчивее, то все бы случилось. Вы мне приснились один раз. Я хочу с вами встретиться.
– Я сделаю доклад, и мы встретимся, – сказал он. – Сейчас я занят, некогда вздохнуть. Я не могу понять даже, что вы говорите. Извините меня. Вы мне очень нравитесь, и мне жаль, что я доставляю вам неприятности.
– Какие неприятности? – спросила она, качая головой. – Вы просто чумовой!
– Какой?
– Чумовой.
Они рассталась с уверениями, что сразу после его «чумового» доклада встретятся.
На заседание ученого совета приехал заведующий отделом ЦК, присутствовали доктора наук из Ленинграда, Киева. Основной доклад делал академик Белобровский, о «преемственности в науке в свете исторических решений двадцать второго съезда партии». Доклад Волгина «О реализме в литературе прошлого и настоящего» был принят благосклонно, но так как перед ним выступили двое докторов наук с докладами, то уставшие ученые уже плохо воспринимали доклад студента. Волновался лишь профессор Дрожайший, то и дело внимательно окидывающий взглядом ленинскую аудиторию, где проходило заседание. Он не встретил враждебного взгляда. Профессор Дрожайший предложил ученому совету «рекомендовать доклад студента в качестве некоего дипломного, особого проекта, для дальнейшей работы». Никто не возражал, но так как это предложение проходило в порядке многих предложений, как и предполагал Дрожайший, то оно было принято единогласно. Секретарь ученого совета пробубнил весь список предложений. Никто не возразил. После заседания Дрожайший поздравил Волгина.
– Что и говорить, работа наша с вами прошла на ура! Вот так, молодой мой человек, вы разделись, но никто вас не насиловал.
В коридоре Волгин увидел Надю. Она радостно бросилась брату на шею и шепотом сказала, что молилась за него в церкви и даже свечку поставила «во здравие» перед иконой Владимирской Богоматери.
– Ты верующая? – удивился Волгин.
– Я просто счастье обрела в вере, – глядя на брата повлажневшими от слез глазами, тихо проговорила она. – Только никому не говори. А то, сам знаешь, несдобровать за это. Погонят из института. Ты такой у меня, брат, тобой можно гордиться.
– Ох, Надька, – покачал он головой. – Чую, мытарства мои только начинаются. Что твой жених, Надюля?
Они медленно спустились по лестницам во дворик, присели на лавку, поглядели на низкое весеннее солнце, повисшее над городом.
– Мой жених, – сказала сестра со вздохом и поглядела с некоторым напускным равнодушием на него. – Мой жених ждет. И мама его ждет. Я ей понравилась.
– Что ж ты, как обещала, меня не пригласила?
– Да тебе все некогда, братик, тебе и жениться-то некогда будет, а пора б уж.
Если бы его спросили, зима или лето на улице, вряд ли бы он смог правильно ответить.
Перед самой защитой Дрожайший отдал читать работу Волгина нескольким своим знакомым ученым и получил положительные рецензии. Он все предвидел заранее, и если бы Волгин вступил в партию или, предположим, сделал доклад, о котором просил Дрожайший, то мог бы стать самым молодым доктором наук за всю историю университета. Мог. Так думал профессор Дрожайший. Рецензенты назвали диплом «талантливой диссертационной работой, способной обогатить нашу науку, и выразили готовность рекомендовать ее в качестве диссертации с некоторой корректировкой акцентов в выводах, требующих чисто научной отработки».
После защиты Волгин вышел из аудитории бледный, никого не видел и ничего не слышал. Он не понимал, приняли ли его защиту, как оценили, хотя все уже было ему сказано.
Дрожайший поздравлял его, встретив в коридоре, сказал, что все прошло блестяще, и «защита диплома» скорее всего перерастет в защиту диссертации.
– Кандидатской или докторской? – спросил Волгин хриплым голосом, следуя за профессором на кафедру.
– Назвали, как я и просил, просто «диссертацией», а мы уж решим с ректором, как ее назвать.
– Что мне теперь делать, Эдуард Исаевич?
– Терпение, мой друг, терпение.
