– Я в этом уверен. Достаточно посмотреть вам в глаза, чтобы убедиться в этом. Кроме того, вам было бы полезно знать следующее; Филипп де Селонже – мой узник и... и он может быть казнен. Вы видите, я почти уже наполовину отомстил за вас.
Ошеломленная Фьора едва произнесла:
– Но... за что? В чем он виноват?
– Он пытался убить меня. Судьи называют это цареубийством, и если к нему применят закон, фаворит Карла Смелого будет четвертован. Но мы поговорим об этом позже. Да хранит вас бог, донна Фьора!
Резко повернувшись спиной к растерявшейся Фьоре, Людовик XI удалился в сторону здания аббатства. Уставшие от долгого послушания большие белые гончие прыгали, чтобы схватить сладости, которые он высоко держал в руке. Фьора вдруг почувствовала сильную усталость. Ей захотелось опуститься прямо здесь на мягкий травяной ковер, выплакаться и уснуть. Но она была подхвачена сильной рукой в тот самый момент, когда ее колени начали подгибаться.
– Идемте, донна Фьора! Я провожу вас к вашему другу. Он рядом, в трех четвертях лье отсюда.
Фьора, не сопротивляясь, дала увести себя. Удар, который она получила, был таким жестоким, что она не могла больше думать ни о чем другом. В голове билась только одна мысль – вновь увидеться с Деметриосом, за которую она ухватилась, как утопающий за соломинку.
Замок Сенлис был небольшим, по крайней мере для королевского замка, но зато постоялый двор «Три кувшина», располагавшийся по соседству, был просторным и удобным. Когда король бывал в Сенлисе, он всегда селил туда своих почетных гостей, и, конечно, Деметриос остановился тут, так как жизнь в аббатстве стесняла его, да это и не было положено человеку православной веры. Он откровенно сказал об этом Людовику XI, который, сам будучи очень набожным, смог понять такого достойного человека, каким был греческий врач.
Пока Фьора разговаривала с королем, Эстебан ускакал, чтобы сообщить своему хозяину о прибытии молодой женщины. На постоялом дворе ее уже ждала приятная комната, в которой все было приготовлено для ее приема. Это очень тронуло Фьору, но в особенности ее взволновал прием, оказанный Деметриосом. Впервые с тех пор, как они познакомились, он обнял ее. Увидев ее бледное лицо, Деметриос понял, что ей нужен был именно этот дружеский поцелуй, ибо она была на время лишена участия и нежности Леонарды. Но когда Фьора разрыдалась в его объятиях, он с беспокойством спросил:
– Что случилось? Король плохо принял тебя?
Он отыскал взглядом Коммина, присутствующего при этой сцене, но тот развел руками и пожал плечами, дав понять, что он ничего не может сказать по этому поводу:
– Донна Фьора не проронила ни слова после того, как мы покинули Викторию. Но мне кажется, что наш государь принял ее с благосклонностью. Я же хочу только одного – помочь донне Фьоре, чем смогу. Надеюсь, что стану ее настоящим другом, если только она примет мою дружбу.
Фьора отстранилась от Деметриоса, взяла носовой платок, который тот ей протянул, и вытерла глаза:
– Простите меня: я вела себя как ребенок и мне стыдно за это. Мессир де Коммин, предложение дружбы в такой неожиданный момент – это подарок судьбы, и я принимаю его так же искренне, как вы мне его предложили. Если король не потребует вас к себе сегодня вечером, не согласились бы вы отужинать с нами?
Любезное лицо фламандца расплылось в широкой улыбке.
– С большим удовольствием! Тем более что я с дороги сильно проголодался, а здешняя кухня славится на всю округу. Только я весь в пыли...
– Пройдите, пожалуйста, в мою комнату, где вы сможете умыться, и если захотите, провести здесь ночь...
– Великолепная идея! Тогда в аббатство я поеду завтра на рассвете. Главное – это быть на месте, когда король выйдет из церкви после мессы.
Коммин внушал Фьоре симпатию. Однако умывшись и надев льняное платье с вышивкой, изображающей гирлянду зеленых листьев, она призналась себе, что пригласила его на ужин не без задней мысли.
Личный советник Людовика XI, который всегда выслушивал его мнение, сеньор из Аржантона должен был знать, как обстояли дела с Филиппом, и молодая женщина хотела во что бы то ни стало выяснить, что произошло. Она злилась на себя за то, что испытывала такое беспокойство за судьбу человека, которого пыталась выбросить из своего сердца, но это сердце, глухое к любому разумному решению и даже к ненависти, хотело знать только одно – какая судьба ожидает Филиппа Селонже. Если Филиппа не станет на свете, в ее жизни многого будет не хватать. Любовь и ненависть – два прямо противоположных чувства, придавали жизни остроту, являющуюся самой жизнью.
