Чтобы не испортить удовольствие своему гостю во время ужина, Фьора с трудом удерживалась от вопросов, которые ей так не терпелось задать. За фаршированным карпом из соседнего пруда, раками из Нонетта и грушевым пирогом с кремом Коммин с Деметриосом вели оживленную беседу. Несмотря на свою молодость, сеньор д'Аржантон обладал высокой культурой и обожал говорить о политике. Он одобрял Людовика XI за то, что тот отказывался от открытого столкновения с английским королем. Его войска ограничивались наблюдением за передвижениями противника, который, по всей видимости, сомневался в том, стоило ли ему давать бой. Безусловно, английская армия была хорошо вооружена и ее знаменитые лучники не утеряли своей ловкости, но с момента высадки в Кале захватчик увидел только сожженную землю и покинутые города. Беженцы из Арраса и окружающей области, где по приказу Людовика XI все было разрушено, чтобы оставить англичан без пропитания, нашли убежище, продукты питания и деньги в Амьене или в Бове, ибо если король хотел, чтобы враг жил впроголодь, то не хотел, чтобы простой народ слишком страдал.
– В настоящее время, – сказал в заключение Коммин, с удовольствием налегая на ветчину, запеченную в золе, – Эдуард и его люди дошли до такого состояния, до какого король и хотел их довести – они слопали всю свою провизию, а так как они нигде в стране не могут достать пищи, то в животе у них начинает бурчать от голода.
– Разве герцог Бургундский не снабдил своего шурина продуктами питания, когда он с ним соединился? – удивился Деметриос.
– С ним было всего-навсего пятьдесят всадников, а города Фландрии отказали ему в помощи.
– Именно в это время граф де Селонже был взят в плен? – спросила Фьора, как она полагала, безразличным тоном.
Оба мужчины повернулись к ней, но она не увидела выражения их глаз. Согревая в руках бокал с вином, она с безразличным видом вдыхала его аромат. Казалось, Фьора не заметила, что вдруг наступило молчание.
– Несколькими днями позже, – ответил Коммин, словно вопрос Фьоры вписывался естественным образом в его рассказ. – Это случилось под Бове. Лазутчики Карла Смелого, вероятно, узнали, что, желая как-то отвлечься от забот, наш государь иногда охотился на уток около Терена без многочисленной охраны. Мессир де Селонже устроил с несколькими своими людьми засаду. Когда появился король, он набросился на него, сбил с лошади и уже занес топор над его головой, когда Ребер Каннингам, которого вы только что видели и которому охота в этом небезопасном месте была не по душе, внезапно появился с дюжиной своих шотландцев. Селонже, который не переставал наносить оскорбления королю, и его шталмейстера Матье де Прама связали, а остальных прикончили прямо на месте. Пленников сначала отвели в тюрьму епископа Бове, а затем в компьенский замок, где их содержат в ожидании скорого суда.
– Но разве теперь больше нет обычая во время войны отдавать пленных сеньоров на откуп?
– Он существует, но в данном случае речь идет не о пленных, взятых во время боя, а о преднамеренном убийстве. Ведь король был безоружен. Добавлю, что подобное безрассудство этого безумца де Селонже меня ничуть не удивляет. Он ничего не смыслит в дипломатии, а убийство является для него единственным аргументом, – добавил Коммин с оттенком презрения в голосе, что заставило Фьору покраснеть. – Кроме того, он слепо предан своему хозяину. Селонже не понимал и никогда не поймет, что тот добровольно катится в пропасть, которая поглотит это большое и некогда могущественное герцогство.
Вся веселость разом сошла с лица Коммина. С помрачневшим взглядом, горькими складками у рта, он ни на кого не глядел, и у Фьоры создалось впечатление, что он обращался не к ним, а к самому себе. Поэтому она не сразу решилась возобновить разговор:
– Откуда вы так хорошо знаете, что происходит в Бургундии, мессир? Вы говорите о герцоге Карле так, словно вы с ним лично знакомы.
Деметриос сжал руку Фьоры, чтобы предостеречь ее, но было уже поздно. Филипп де Коммин бросил на нее взгляд, значение которого ей трудно было определить. Ей все-таки показалось, что в нем была боль. Однако, отвечая ей, он улыбнулся:
– Я фламандец, донна Фьора. Герцог Филипп был моим крестным отцом, а я был воспитан при его дворе. В семнадцать лет я был назначен на службу к графу де Шароле, который, став герцогом Бургундским, назначил меня своим советником и камергером. Я уже тогда понимал, что согласие между мной и хозяином, не способным выслушать разумный совет, долго не продлится. Если бы, не дай господи, вы присутствовали, как я, при разрушении Динана, при методическом истребления всех его жителей: мужчин, женщин, стариков и детей, вплоть до новорожденных, всего лишь за то, что эти несчастные осмелились поднять голос против их сюзерена, вы бы поняли, что я хочу сказать... Меня чуть не стошнило, он же взирал на все это с холодным удовлетворением. В Льеже я был свидетелем еще одной подобной бойни, где никто не был пощажен, вплоть до монахинь монастыря.
– Значит, – вставила Фьора, не скрывая своего удивления, – вы бургундец?
