И Васька глянул на нее почти как на чужую. Именно в эту секунду она своим женским чутьем поняла, что он ревниво прижимает к себе говорящего плюшевого медведя не из каприза или плохого настроения. Он любит его больше, чем ее, для него он родней, ближе, понятней. Медведь свой, он не уйдет, когда ты еще спишь в кровати, не появится вечером на десять минут, чтобы, хмурясь от непонятных забот, поправить одеяло и пожелать спокойной ночи. Он не будет мелькать суетливым отражением на экране, которое появляется непонятно когда и только на две минуты.
Наверное, она тогда сильно испугалась. Такое неизбежно происходит со всеми детьми, но родители всегда представляют себе этот миг где-то на горизонте, после окончания школы, а то и после свадьбы. Но здесь перед ней был пятилетний мальчик, еще абсолютно беспомощный во внешнем мире. И любовь ее сына, ее ребенка украло не время и не взросление, а электронная игрушка. Отключить медведя или разбить его о стенку — это не выход, такое лишь ожесточит его. Она сама попыталась учить Ваську грамоте: усадила себе на колени, подвинула дисплей и несколько часов подряд сама рисовала на нем буквы и учила рисовать сына. Разбила ли она стену отчуждения? За один раз это сделать трудно, рядом с ребенком надо сидеть несколько недель подряд, ему необходимо доказать свою надежность, вытеснить из его сердца старые привязанности.
Потому, когда поздно вечером я, мало чем отличавшийся от сдавленной дольки апельсина, пришел домой, меня ожидал скандал. Весь тот страх, который она задавила в себе, выплеснулся мне в лицо. Тяжелое и муторное выяснение отношений началось еще в прихожей. Я только поднялся из гаража, снимал плащ, как в мои уши полезли тонкие полунамеки и ехидные замечания.
— Оля, через полчасика, хорошо?
Словесная дуэль на пустой желудок тяжела для любого.
— Отдохни, дорогой, ты ведь устал, работаешь все время, дома только отдыхаешь. Отдохни...
Тайм-аута не вышло, и следующие минут сорок, когда я пытался хоть немного взбодрить серые клеточки моего мозга, его долбил молот замечаний и наставлений.
Почему семейные ссоры так тяжелы? Можно затеять сотню скандалов в день, переругаться с десятком человек, с пеной у рта доказывать очевидные вещи, а потом с легким сердцем ехать домой, наслаждаясь видом природы. Самые ядовитые измышления наших противников не вызывают никаких чувств. Просто мы отращиваем панцири: толстые костяные пластины безразличия, равнодушия, иронии и эгоизма. Когда они закрыты, сквозь них не может проникнуть почти ничего, даже слезы уличных попрошаек и красота падающей листвы. Но нельзя, невозможно впадать в крайности. Истеричные дамочки бальзаковского возраста, плачущие над раздавленной бабочкой и бьющиеся в истерике по любым серьезным поводам, противны большинству людей. Холодные как рыбы личности, равнодушно взирающие на убийство детей и горящие библиотеки, тоже вызывают отвращение у окружающих, они ущербны в своей флегматичности. Нормальному человеку необходимо одновременно быть защищенным от гадостей и чувствовать эмоции других. Потому семья становится тем оазисом, где можно снять доспехи со своей души, ощутить радость мира. И когда по распахнутым нервам, по оголенному разуму бьет родной голос, это больно и особенно обидно.
— Когда ты вообще приходил домой вовремя? Месяц назад, полгода? Вспомнила! Еще до того, как нашел эту проклятую работу. — Океаны ее синих глаз превратились в два карбункула, режущих все на своем пути.
— Ты хочешь, чтобы я ее бросил? — Равнодушный голос в ответ.
— Да, черт побери, и скорее! Ты отсутствуешь, тебя нет! Даже когда ты храпишь по ночам, ты думаешь не о семье, а о работе. — Въедливость ее голоса могла соперничать с кислотой.
— А я и работаю. Да! Я работаю! Ты понимаешь это, я хотел заниматься этим всю жизнь, это моя мечта! — Злость во мне начинала подбираться к разуму, как черная пена к ободку кастрюли, предохранительный клапан сбросил первую порцию пара.
— Сын, он смотрит на нас как чужой, тебя он вообще забыл, а меня еле узнает!
— Так бросай свое преподавание, или ты думаешь, что студентам интересен твой бред? — Пена подступила к самому краю, а предохранительный клапан и не думает закрываться.
— А на что мы будем жить?! Сколько тебе платят? — Вот это была уже неправда, платили мне немного меньше, чем раньше, но вполне достаточно. Уж во всяком случае, больше, чем ей.
— На себя посмотри! Даже со студентов стричь не умеешь! — Пена полилась на горелки, котел взорвался.
