Он почти не удивился, наверное, чувствовал всю неестественность наших с Олей отношений последних месяцев. Продолжая смотреть на роющихся в песке бородавочников, спросил:
— А куда ты уедешь? Мама говорит, что ты обязательно уедешь.
— Еще не знаю. Служебная квартира, может быть. Могу снять комнату. Это не важно. Я по-прежнему смогу с тобой видеться — это главное. Будем гулять в парках, излазим весь город, буду дарить тебе книги.
И почему у меня стоял комок в горле?
— А это... это навсегда?
— Скорее всего.
Васька все-таки обернулся, губы дрожали, из глаз вот-вот должно было побежать в три ручья. Что можно требовать от четырехлетнего мальчугана? Я подхватил его с земли, понес какую-то утешительную чепуху. Помогло мало — домой он вернулся совершенно зареванным, да и мне было нехорошо. Ощущение расставания с частью тебя самого отвратительно, и тогда мне меньше всего хотелось переживать что-то подобное в будущем. По решению суда я мог забирать его к себе на сутки раз в две недели и каждый день пять минут говорить по телефону.
Меркантильные вопросы разрешились почти бескровно — злобы мы друг на друга не держали, выяснять отношения в суде по поводу всего и вся не хотели. Коттедж отошел к ней, большая часть денег — ко мне. Служебная квартира, что я смог занять, еле вместила дедовскую еще библиотеку. Алименты благодаря коттеджу не составляли для меня сколько-нибудь чувствительной суммы — заработок понемногу увеличивался, а на себя я почти ничего не тратил.
Начиналась другая жизнь. Квартирный домовой исправно разогревал еду к моему приходу, убирал комнаты и чистил одежду. Тишина и покой холостяцкого бытия меня вполне устраивали. Работа пошла много веселее, потому что из своего времени я никак свободное не выделял — и за едой в три часа ночи я мог уставиться в пространство и полчаса думать над очередной проблемой, абсолютно ни на что не отвлекаясь. Честно говоря, меня дома вообще ничего не отвлекало: развлечения почти забросил, домовому давал только односложные указания, даже сам с собой не говорил — эту привычку быстренько вывел тот же домовой, каждый раз передававший требования соблюдения секретности. Так рабочий день стал растягиваться у меня часов на двенадцать — благодаря этому я начал понимать в делах больше своих коллег, и ничто теперь не стояло на пути моей жажды карьеры. А поздней осенью, в один из мерзких промозглых вечеров, я, для расслабления нервов гуляя в сети, наткнулся на рекламу Кати и первый раз всерьез задумался над этим вопросом.
Я почувствовал себя нейтроном, начинающим цепную реакцию, шершнем, первым выбирающимся из потревоженного гнезда, псом в своре, первым заметившим зайца. Это было пьянящее, радостное чувство начала.
Звуки фанфар не хотели затихать, они неслись почти отовсюду: любая информационная панель, каждый экран, динамик возносили осанну. Дело чуть не дошло до вывешивания лозунгов и ношения транспарантов. Так бывает, когда пропагандистская машина, долгое время крутившаяся без толку, получает доказательства своих слов, когда пропахшая нафталином идеология получает инъекцию свежих фактов.
Неделю назад Deus ex machine был повержен, он превратился в хаотический набор данных на жестких дисках. Отныне не было того сгустка бродячего интеллекта, пугавшего добропорядочных граждан, угрожавшего превратить их в марионеток с туманным взором и выхолощенным сознанием. Охота, в которой приняли участие почти все страны, миллионы хакеров-людей и сотни первоклассных цепных ИИ, которая стоила чудовищных денег, нескольких десятков человеческих жизней и изменения чувств всего человечества, не могла не закончиться успехом.
Сентябрьское нападение так и осталось самым успешным предприятием Deus ex machine — его все больше изолировали от доступа к серьезным денежным потокам, он уже не мог нанять людей для нападения на офис законного ИИ, оставить без освещения город, создать лабораторию для производства наномеханизмов или арендовать небоскреб. На таких предприятиях он все чаще терял деньги, нанятых или сагитированных людей, впустую пропадали хитроумные комбинации. Под самый Новый год агитационная машина выдала на экран изображение несчастного, которого пытались изобразить добровольным пособником Deus ex machine. Типичный образец неудачника нашего времени. Дерганое мальчишечье лицо, красные глаза, сплетенные в испуге пальцы. Его вывели на пресс-конференцию, как выловленного подручного легендарных разбойников прошлого, в кандалах, при вооруженной человеческой охране и задраенных окнах, будто опасались, что его заберут ангелы. Новые времена присутствовали в семенящем рядом адвокате.
— Беглец обещал вам вечную жизнь? — пытались спросить у него журналисты.
— Нет, деньги.
