Но она ничего не придумала. Потеряла дар речи: так с ней разговаривать после лжи и уверток, после того, как она столько времени проторчала в мотеле «Маяк» в терпеливом доверчивом ожидании? Слышать теперь, что ей не хватает «уверенности»!
— Мне надо выпить, — капризно пробормотал Джордж Орсон, а Люси просто стояла, глядя на него сверху вниз. Потом снова взяла свою книгу, «Холодный дом», уселась с ней, как с вязаньем, медленно отклеивая банкноты, глядя, как прозрачная липкая лента срывает буквы со старых страниц.
Необходимо набраться уверенности, подумала она.
В конце концов, она кругосветная путешественница. За прошлую неделю побывала на двух континентах — хоть в Европе, в Брюсселе, лишь несколько часов, зато скоро будет жить в Риме. Станет
Конечно, это не совсем Монако, Багамы или какой-нибудь мексиканский курорт на Ривьера-Майя, которыми она упивалась в Интернете. Но он прав. Ей выпала возможность стать взрослой.
Поэтому, когда он ушел в то утро, пообещав вернуться до полудня, она собралась с силами.
Надела черную футболку и джинсы — не совсем взрослые, но хотя бы нейтральные. Расчесала волосы, отыскала губную помаду, купленную для поездки в «мазерати», которой почти не воспользовалась — тюбик так и лежал в сумочке, в кармашке с молнией.
Сунула в сумочку пятьсот долларов, а остальные деньги, завернутые в грязную футболку, спрятаны на дне дешевого детского ранца Брук Фремден, купленного Джорджем Орсоном в Небраске.
Хорошо, подумала она. Это сделано.
Вошла в лифт хладнокровно, уверенно и, когда на другом этаже туда шагнул мужчина — солдат в камуфляже и голубом берете, с красными погонами на плечах, — сохранила на лице бесстрастное выражение, будто даже не замечала, будто не понимала, что он на нее смотрит с глубоким неодобрением, а в кобуре на поясе у него пистолет.
Молча доехала с ним до конца и, когда он придержал дверцу лифта с джентльменским жестом — «после вас», — пробормотала «merci» [58]и вышла в вестибюль.
Действительно, дело сделано, подумала она.
В парикмахерской сидела долго, хотя все обошлось легче, чем ожидалось. Сначала боялась войти в салон, где никого не было, кроме двоих служащих — тощей высокомерной женщины со средиземноморской внешностью, которая как бы с презрением окинула взглядом футболку и джинсы Люси, и более снисходительной африканки.
— Excusez-moi, — с трудом выдавила она. — Parlezvous anglais? [59]
Сама слышала, вышло плохо, хоть изо всех сил старалась. Вспомнилось, как мадам Фурнье в школе морщилась с сожалением, пока Люси билась с разговорной речью. «Ох! — говорила мадам Фурнье. — Ca fait mal aux oreilles!» [60]
Но ведь можно вымолвить простую фразу, правда? Не так уж и трудно, правда? Можно сказать так, чтобы тебя поняли.
Получилось неплохо. Африканка любезно кивнула.
— Да, мадемуазель, — сказала она. — Я говорю по-английски.
Действительно, вполне дружелюбная женщина. Хотя цыкнула языком над крашеными волосами Люси.
— Ужас, — пробормотала она, тем не менее веря, что удастся что-нибудь сделать. — Для вас постараюсь, — сказала она.
Ее зовут Стефания, она из Ганы, уже много лет живет в Кот-д’Ивуаре.
— Гана англоязычная, это мой родной язык, — сообщила Стефания. — Поэтому очень приятно иногда поговорить по-английски. У местных жителей есть одна особенность, которой я не понимаю. Они насмехаются над иностранцами, которые говорят по-французски с ошибками, поэтому, даже если немножечко знают английский, не желают на нем разговаривать. Почему? Потому что думают, будто англофоны в свой черед над ними посмеются! — Она понизила тон, начиная обрабатывать волосы Люси руками в резиновых перчатках. — Вот в чем проблема Зайны. Моей коллеги. У нее доброе сердце, но она ливанка, а они слишком гордые. Постоянно стараются не уронить достоинство.
— Да, — сказала Люси и закрыла глаза. Давным-давно не говорила ни с кем, кроме Джорджа Орсона. С тех пор прошло много месяцев, и до нынешнего момента она почти не понимала, до чего одинока. У нее никогда не было много подруг и друзей, ей не особенно нравилось общаться с другими девочками в средней школе, а теперь, когда ногти Стефании легонько бороздили кожу, она осознала, что ошибалась. Была, как Зайна, слишком гордой, слишком заботилась о собственном достоинстве.