Когда-то здесь располагалась крепостная стена, и холм был остатком насыпного защитного сооружения. Наверное, чтобы холм в конце концов не срыли и не построили здесь что-нибудь ультрасовременное, на него стали свозить образцы народного зодчества. А потом пошли дальше: начали создавать национальные дворы — русская изба-пятистенка соседствовала с украинской хатой, дальше шел чум удмуртов, потом белорусская хибара, немецкий аккуратненький домик. Венцом праздника архитектуры стала мельница. Старая, посеревшая от времени. На холме она смотрелась как нельзя лучше — здесь всегда был хороший ветродуй.
К мельнице все привыкли, поэтому никто ее уже и не замечал. Я ее помнила как высокое строение с вечно запертой дверью. Однажды скрипом лопастей она меня страшно напугала, поэтому на холм я предпочитала не ходить. Сейчас мельница тоже работала. Длинными руками-крыльями она перемалывала воздух, нещадно рубя его в мелкую лапшу. В голову полезли мои нехитрые знания славянской мифологии и Гоголя: черти и упыри, неизменно крутящиеся вокруг мельниц, бань и других нежилых помещений. Причем неожиданно вспомнилось, что в бане их было меньше, чем на мельнице, — нечисть вроде не любит раздетых людей, боится их, потому что голому нечего скрывать. А вот мельница или кузня для нечисти — самое место.
Почему-то Мельника я тоже представила кузнецом Вакулой — высоким, дородным и улыбчивым. В худшем случае видела давешнего старика из леса, эдакого потрепанного Деда Мороза. Но около входа нас ждал высокий, худой мужчина лет под пятьдесят с острым тонким лицом, коротко стриженными волосами, без усов и бороды, с небольшими невыразительными глазами. Он часто моргал и смотрел мимо нас, словно там стояло еще человек десять экскурсантов.
— Пришли, значит… пришли… — как-то мелко засуетился мужчина и снова заморгал.
И тут я поняла Пашку, когда тот сказал, что поначалу не поверил Мельнику. Мне тоже показалось, что этот человек мало что может. Для убедительности не хватало антуража — медитативной музыки, горящих свечей, каббалистических знаков на стенах. Из всего был только скрип мельничного колеса.
— Интересно. Очень интересно, — произнес мужчина явно в мой адрес и продолжал изучать что-то за моей спиной.
Мне оставалось только пожать плечами и сказать намеренно громко:
— Спасибо вам за помощь!
Все тело мужчины пришло в движение: он дернул плечами, переступил с ноги на ногу, качнулся в сторону и вдруг посмотрел мне прямо в глаза.
— Здравствуй, Машенька. Вот мы и свиделись.
От его взгляда меня не дернуло током, не пронзил страх. Взгляд у него был вязкий, как кисель, в котором тут же начинаешь захлебываться. Я оглянулась на Пашку. Неужели и на него так действуют его глаза? Но Колосов глядел себе под ноги, мял в руках пакет. Мне так и хотелось ему сказать: «Чего стоишь? Отдавай пакет и пошли!» А он чуть развернулся, пропуская меня вперед, словно мы договорились, что непременно проведем часок на мельнице.
— Пойдемте, пойдемте, — правильно понял Пашкино перемещение Мельник. — Я вам все покажу. Чаю попьем.
— Это надолго? — задержала я Пашку, готового уже перешагнуть порог.
— Из гостей так сразу не уходят, — ответил Колосов словами Винни Пуха и скрылся в темноте мельницы.
Я прислушалась к себе. Вокруг тихо и спокойно. По крайней мере явной угрозы не ощущалось. И я шагнула внутрь.
Сразу за дверью начиналось просторное, на всю площадь мельницы, помещение с земляным полом. По центру стоял деревянный столб, верхним краем исчезающий где-то далеко под крышей. Здесь же стоял деревянный ларь с лоточком. Все было присыпано мукой — с двух сторон от ларя стояли мешки. Уходящий вверх столб медленно вращался, заставляя спрятанные под дерево жернова, скрежеща, перемалывать зерно. Я задрала голову. Узкая лестница делала несколько поворотов и останавливалась на площадке под крышей. Верхний механизм мельницы виден не был. Но, судя по звукам, там тоже шла работа по передаче движущего момента с одного вала на другой.
Под ногами пискнуло. Я быстро оглянулась, но дверь уже закрыли, и в темноте ничего толком было не разглядеть.
— Пошли, — потянул меня уже все знающий Пашка.
Где зерно, там мыши — это нормально. Мышь — проводник из царства живых в царство мертвых. Это тоже нормально. Может, прикинуться, что я боюсь братьев наших меньших, и сбежать? Но для натурального испуга я слишком долго размышляла, так что пришлось идти за Пашкой. Пристройки я раньше не видела. Дверь в нее вела из мельницы. Туда-то, в пристройку, и звал нас хозяин. Он прошел первым и теперь жестами показывал, что ждет нас внутри.
Целую минуту я, наверное, оглядывалась. Сначала мне показалось, что все здесь бутафория. Деревянный некрашеный стол, лавки, беленый бок русской печи, земляной пол, присыпанный песком, в темном дальнем углу сундук, покрытый потертым ковром. Вдоль всех стен натянуты веревки с пучками трав. Я их в цветущем-то виде не очень различаю, а в засушенном и подавно. Что-то пахучее. Пускай будет чабрец.
