Самое главное: напиши, что слышно о том, когда этот кризис закончится? У нас тут целые ток-шоу устраивают, по два-три часа могут обсуждать то, что всё скоро нормализуется, что угроза временная, что всерьёз никто не верит в войну, потому что Россия может дать отпор и так далее… Но чем чаще они говорят о временности, тем мне становится больше не по себе. Сколько это уже длится? С осени? А скоро Новый год. Я думала, “временно” – это месяца полтора. Но раз городки только продолжают принимать людей и никто не возвращается…
Андрей, когда я об этом пишу, то начинаю плакать. Вот натурально. Может, ты даже видишь. (От этой фразы была нарисована стрелочка на засохшую каплю слёз, немного подмочившую чернила на одном из знаков препинания.) Видишь? Об этом тоже скажи. Мне так горько, что ты не можешь мне ответить. Но я правда начинаю верить, что всё образуется. Я скоро приеду, ладно? Или ты вернёшься ко мне. По крайней мере, на день рождения – ты же не можешь его пропустить, правда?
Почему я не уехала до сих пор? Надеюсь, ты понимаешь, что эта работа для меня очень важна. Ты всего добился, а я только начала делать карьеру… Правда, если редакция продолжит рассыпаться, то будет бессмысленно тут оставаться. Я только из-за нашего Пал Палыча тут, он гений, конечно… Но очень старенький, и его подкосила смерть жены… Он был странный какое-то время, и сразу грязные слухи идут, что главред-то, мол, ку-ку… Гадость.
В общем, не забывай: по вечерам ложись, представляй всё это и посылай мне ответы. На всё сразу не отвечай, по одному в день. Я буду вслушиваться. Наверное, тебе придётся повторять по нескольку раз: всё-таки между нами тысячи километров, и мысль идёт долго… Блин, Андрей, ну не хмурься, пожалуйста! Поверь хоть раз в то, о чём я тебе говорю!
В целом, не считая подорожания и отъезда друзей, мы тут живём хорошо. В Москве, как всегда, очень красивая иллюминация и подсветка в честь Нового года, обещают разные концерты и ярмарки… Я, конечно, пойду. Вообще у нас светло. Я думаю о том, что бы хорошего сделать на следующий год, составила себя список планов. Может, начну помогать бездомным или детям-сиротам. Мне куда-то надо направить заботу, раз тебя нет больше рядом, понимаешь? Я надеюсь, ты тоже там о ком-нибудь заботишься: хоть собачку себе заведи. Кстати, где ты живёшь? Один или с соседями? Кто они, чем занимаются? Расскажи…
P.S. Всё это время, что писала, гадала: будет ли кто-то читать наши письма? Буду осторожнее в следующий раз.
P.P.S. Кстати, говорят, к Новому году разрешат посылки. Я попытаюсь собрать то, что тебе будет нужно. Думаю, уж если посылки разрешат, то обратные письма тем более!
P.P.P.S. Вообще всё у нас тут хорошо. Я так путано писала, потому что всё надо рассказать, но целый том писать тоже не хочется. Поэтому вот так. Но всё хорошо!!! Москва прекрасна!!! Если всё-таки ты будешь обдумывать возвращение, то здесь не всё так плохо. Ну, это я так… чтобы ты знал.
Обнимаю.
Лена».
Андрей отложил письмо и вернулся к работе. В обед он отправился в столовую и столкнулся с Сергеем Владимировичем. Тот, вопреки своему всегдашнему образу, выглядел весёлым и улыбался.
– О, Андрей! Давай пообедаем! – воскликнул он.
Они сели вместе за стол.
– У вас сегодня последний день? – спросил Андрей.
– Честно говоря, последний был в пятницу. Сегодня меня тут уже не должно быть, но я до поздней ночи передавал дела новому редактору. Поэтому к переезду приступили только сегодня. А вот, кстати, и он!
Сергей Владимирович замахал рукой и крикнул:
– Серёжа! Подойди, будь другом! – И, повернувшись опять к Андрею, доверительно пояснил: – Тёзка.
К их столу подошёл низенький грузный человек с заплывшим лицом и совершенно безжизненными глазами. Он был изможден то ли смертельной усталостью, то ли болезнью. Его бульдожьи вислые щёки подрагивали, как желе, пока он шёл.
– Хочу тебе представить, это один из сотрудников, о котором я тебе говорил. Андрей Городков. Очень надёжный товарищ!
Андрей поднялся и протянул руку. У нового редактора была усталая потная ладонь, она показалась мягкой, как зефир, – Андрей побоялся, что если сжать её посильнее, то ненароком оторвёт.
– Очень приятно, очень, – отрывисто выдохнул новый редактор, – Сергей Степанович.
– Мне тоже приятно, – сказал Андрей.
– Городков у нас пишет о том, что эвакуация носит временный характер, – чуть понизив голос, сказал Сергей Владимирович.
– А, временный характер, да-да, очень важная колонка, – тихо и всё так же отрывисто, как будто у него были проблемы с голосом, закивал новый редактор.
– Ладно, Серёжа, иди, а то я тебя отрываю, а тебе ещё кабинет обставлять!
Когда новый редактор ушёл, Сергей весело спросил:
– Ну, как оно?
– Оно?
– Ну, жизнь?
– А, всё нормально…
– Что нового?
– Ничего.
– Как ничего? Может, роман, может, друзья новые?
– Роман? – удивился Андрей. – Вы что-то об этом знаете?
– Знаю? Нет, конечно, я же спрашиваю. Откуда мне знать.
Андрею стало не по себе. Может быть, кому-то другому он бы кое-что рассказал, но делиться с бывшим редактором совершенно не хотелось.
