– Точно! У меня есть сноровка. Еще?
– О, боже, нет. Я не могу больше проглотить ни кусочка.
– Тогда пришло время фотографироваться. Позволь, я сначала приберусь.
Он был таким аккуратным. Кости, огрызки и бумажные салфетки – в ближайшую урну. Пустые бутылки – с собой. Пляжное полотенце он стряхнул и сложил. Очень аккуратно и умело.
Затем он взялся за фотоаппарат…
В этом было что-то нервирующее. Точность изображения не приносит радости, а порождает испуг. Человек ощущает себя самим собой и признает свое существование в трех измерениях. Он материален; под тонкой оболочкой-кожей работает вечный двигатель-сердце и струятся жизненные соки. Ткни плоть пальцем и почувствуешь ее упругое сопротивление. Эта материя уникальна, она принадлежит тебе одному. Пока ты жив.
Чарльз попросил ее позировать в брюках и надувном бюстгальтере. И вот через несколько мгновений она увидела себя – в двух измерениях, неестественно раскрашенную. Она держала саму себя в руках, этот маленький кусочек картона, пытаясь осознать это, но не могла. Изображение. Отражение. Вот она стоит, щурясь на солнце, обнаженная до неприличия. Карточка холодила руку. В ее памяти один за другим возникли образы: ребенок на руках матери; фотография четвертого класса средней школы имени Теодора Рузвельта; она, стоящая под яблоней; она в купальном костюме на берегу озера; она на веранде с Эдди Чейзом, с Джоном Смитом и девочкой из ночного клуба, и десятки, сотни других. Портреты, сделанные Джоу Родсом. И теперь это… Но если тебя можно поймать таким образом… если тебя можно уменьшить до размера плоской фотокарточки, без сердца, без жизни, тогда… тогда…
– Теперь я сниму тебя, – бодро предложила она.
Трудно представить, что могло бы доставить ему большую радость. Он фотографировался с удовольствием – профиль, анфас, улыбка во весь рост, напряженные, под культуриста, мышцы и так далее и тому подобное, пока не кончилась бумага. Готовые снимки он вложил в бумажник. Она никогда раньше не слышала, чтобы мужчина фыркал от удовольствия. Чарльз фыркал.
– Хей, – сказал он, – давай спустимся к морю. Пройдемся по пляжу, потом вернемся и поедем домой. Идет?
– Идет, – радостно сказала она.
Они оделись и прибрались – сложили все в плетеную корзинку, а корзинку и фотоаппарат прикрыли пляжным полотенцем. Она набросила на плечи прихваченное из машины одеяло, потому что ветер усилился. Взявшись за руки, они направились к морю, подпрыгивая и вздымая ногами тучи песка, смеясь над встревоженными чайками, приветственно помахивая людям, собравшимся вокруг своих жаровен.
Осторожно обходя кучи выброшенного морем мусора, они спустились к морю. А там, где песок был сырой и стал проваливаться под ногами, они свернули и побрели вдоль берега.
Она заставила его остановиться и посмотреть на небо. Угасающее солнце клонилось к закату: ломтик лимона в сухом мартини, разлитом по небосводу.
– Чарльз, – сказала она, сжимая его руку.
Море было окрашено в предвечерние краски. Белые барашки волн свидетельствовали о начинающемся приливе. Рыбаки в высоких сапогах, стоя почти по пояс в воде, забрасывали далеко в море свои снасти. Их жены сидели на берегу у костров, пили горячий кофе, болтали или дремали. Иногда воздух оглашали пронзительные крики босоногих детишек, забегающих в холодные волны прибоя, а затем с визгом бегущих назад.
Они добрели до почти пустынной части пляжа. Над парапетом возвышался большой ресторан из красного кирпича, закрытый в связи с окончанием пляжного сезона. Его потрескавшийся от времени, изъеденный морским ветром и солнцем фасад напоминал доброе, милое, хорошо знакомое лицо, которое хочется поцеловать.
Большинство отдыхающих остались далеко в стороне, Элен Майли и Чарльз Леффертс остановились, молча глядя на море.
– Смотри, – сказала она, показывая рукой на какой-то предмет, покачивающийся на волнах. – Интересно, что это…
Он взглянул туда, куда она указывала. Какой-то черно-белый предмет, возможно, ствол дерева, а может быть, дохлая рыбина. Нечто.
– Ну, давай возвращаться, – сказал он. – Я замерз. У меня ноги замерзли.
– Подожди минутку, – сказала она.
Предмет приближался. Ближе и ближе. Он явно стремился к берегу – туда, где стояли они. То исчезая среди волн, то вновь показываясь на поверхности. Нечто…
– Пойдем, – потребовал он, – я, правда, уже замерз. Заберем корзинку и прыгнем в машину. Поедем ко мне. У меня тепло. Мы с тобой закатим пир. Бифштекс с печеной картошкой. Как тебе это?
Она смотрела, как зачарованная, на приближающийся предмет. Ее рот был приоткрыт.
Волны прибивали его все ближе и ближе. Не отрываясь, она смотрела, как он подскакивал и кувыркался среди волн, то исчезая, то вновь появляясь, словно пловец, из последних сил сопротивляющийся стихии.
– Смотри, – потребовала она, – смотри…
Он едва взглянул туда, куда она указывала, и отвел глаза.
– Да что с тобой? – заорал он. – Ты идешь со мной или нет?
