Около квартиры, упершись лбом в дверь, кто-то стоял. Маленькая крепкая фигура в белом пальто, голубом берете, с ладонями, отчаянно прижатыми к серому дерматину.
Эрдель тихонько зарычал себе под нос, но женщина не отреагировала.
– Вы кого-то ждете? – Адам удивился, как быстро Мира нашла покупателей.
Дама неспешно потерла кулаками глаза и, не оборачиваясь, произнесла:
– Видимо, тебя, дурак.
Голос, родной до мурашек, с хрипотцой, с вечной насмешкой, с нотами независимости и неуязвимости, соперничества и превосходства, ударил юношеской молнией и, поразив все тело, выжег алым клинком старые шрамы на предплечье.
– ДИНА!
Она повернулась, оставив на дерматине двери мокрое пятно на уровне глаз.
– Не может быть… – выдохнул Адам. – Ты плакала? – Он сам захлебнулся слезами, как ребенок, даже не пытаясь их остановить.
– Не дождешься! – попыталась бравировать она. – Ты из магазина?
– Как ты меня нашла? – не реагировал на ее отвлекающие маневры старик.
– Твоя Юлька позвонила Альке и сказала, что ты поперся в Тибет. Мы с Алькой давно дружим. Я и прискакала, пока ты, идиот, не уехал…
– Я уже уехал, Дина! – Он держал ее сморщенное личико ладонями, не в силах насмотреться в пронзительные синие радужки. – Я бы уже летел в Лхасу, если бы не мой Моня! Его не взяли в самолет!
Дина отстранила руки Адама и взглянула на смущенного пса. Тот топтался возле пары, стыдливо потупив глаза.
– Старая седая животина, – потрепала его по загривку Кацман, – среди вас двоих одна имеющая мозги! Назначаю тебя главным в нашем семействе.
– В нашем семействе… – не утирая слез, повторил Адам. – Ты сказала, в нашем семействе…
– Мало ли что я сказала, – огрызнулась Дина. – Ты уже пригласишь меня к себе домой?
– У меня нет ключей, – засмущался старик, показывая пустые ладони. – Я оставил квартиру хорошей знакомой и попросил ее продать.
– В смысле – продать? Ты что, не собирался возвращаться?
– Нет.
– Ты уезжал в Тибет умирать? Без меня?..
Моня уткнулся головой в стену, сгорая от стыда и любопытства. Он никогда не видел хозяина таким беззащитным. Маленькое собачье сердце второй раз за день бешено колотилось, переполняясь чувствами, которые невозможно было вместить в дряхлом теле.
– Ты ржавый пень, у тебя старческие веснушки на руках…
– А у тебя новая шапочка и новое пальто…
– А ты хотел, чтобы я сорок лет ходила в прежнем?..
Сквозь чушь пустых, второстепенных слов Моня слышал главное. Эти двое безгранично любили друг друга. Они полжизни провели порознь и теперь, слившись в единое целое на лестничной клетке, пытались наверстать секунды, часы, недели, годы, проведенные в гордыне и мыслях о прошлом.
Пес, накатив на рыже-седую шерсть крупную слезу, лег на холодную плитку и зарыл голову в лапы. Он был голоден, утомлен и счастлив. На дне когда-то полной чаши жизни оставались считаные капли. Но эти капли по замыслу песьего бога оказались самыми сладкими…
Из санатория Греков вернулся тихим и приниженным, будто его не выпускали из смирительной рубашки и через день пытали электрическим током. Он больше не пил, чему радовалась Мира, но был абсолютно ко всему равнодушным. Стал бледным, амебным, словно кровь в его капиллярах заменили на диетический кисель, скользкий, вязкий, замедляющий жизненные процессы. Страдал от бессонницы, не интересовался новостями, днями лежал на диване, уткнувшись в ковер, без единой мысли.
– У тебя депрессия, – говорила Мира, – может, сходишь к Марго на сеанс?
– А что, кроме Марго, в этом мире больше не к кому сходить? – язвительно отвечал Сергей Петрович.
– Давай запишу тебя к другому специалисту.
– Запиши себя, Мира, и отвали от меня насовсем. А если хочешь помочь, купи кошке корма, а вороне – мяса.
– Тебя хотел видеть Вадим, Маргошин муж, – не унималась Тхор.
– Это его проблемы.
– Я дала ему твой телефон. Он должен позвонить.
– Плевать. Я не отвечу. – Греков отворачивался к стене и закатывал глаза. – Дверь за собой закрой. А впрочем, пофиг, можешь не закрывать…
Так шли месяцы. Греков перестал стричься и бриться, отпустив засаленные дьяконские волосы и лопатообразную бороду.
Жюли смотрела на него осуждающе. Квакила косила черносмородиновый глаз и брезгливо отскакивала на дальний край перил. Мира приносила разносолы, часто готовила сама, но спустя неделю находила в холодильнике свои же кастрюли нетронутыми. Марго, с которой она делилась состоянием здоровья Грекова, только пожимала плечами.
– Ты мечешь бисер перед огромной опустившейся свиньей. Пока он сам не согласится на психотерапию, ничего не изменишь. Насильно вылечиться невозможно, – говорила она.
– Маргоша, его надо спасать. Погибает большая личность. Гений, – твердила Мира.
– Прекрати! – бесилась Маргарита. – Кто гений? Обычный серый человек. Ничем не примечательный. Невыросший мальчик, недосформированный мужчина. И в этом, Мира, есть огромная твоя вина. Вот мой муж, например, сильный, волевой, надежный, преданный. Спасает жизни людей. А твой Греков – он вообще что? Он какой?
