У меня перехватило дыхание. Так, значит, мы там встретимся с Пал Санычем? Он ведь в 1982 году уже преподавал!
Из здания Управления я вышла с бумагами на приобретение льготных билетов на первые числа июля, но выкупать билеты торопиться не буду. Надо сначала обсудить с дедом, что да как. И неизвестно еще, поедет ли Вадим. Он же в моря устраивается.
И мне хотелось подпрыгнуть от счастья. Ведь больше не придется трястись ночами в избушке на курьих ножках, оторванной от жилого массива! И направление в университет у меня есть! А это значит, что раз в год у меня будет еще один оплачиваемый отпуск — учебный. Прекрасная возможность отдохнуть от работы. А в том, что я прекрасно справлюсь с учебой — я более, чем уверена.
И, наконец, мы поедем в Москву! Пусть на поезде, но ведь почти бесплатно. Да и потом, если мы вчетвером поедем, то купе будет полностью нашим.
Я огляделась. С одной стороны стоял городской железнодорожный вокзал, а с другой красовался огромный магазин — ГУМ. И я не я буду, если туда не зайду.
ГУМ оказался шикарнейшим. Три огромных этажа. Чего тут только нет — и ткани, и хрусталь, и обувь, и даже книжный отдел. Несомненно, ГУМ станет моим любимым магазином!
Возле книжного стояла длинная очередь.
— Что дают? — поинтересовалась я у людей.
— «Три мушкетера», — ответили мне.
Книга хорошая, и Ритке точно понравится, но стоять за ней?
Нет, я пошла дальше.
У отдела парфюмерии стояли всего несколько женщин.
— Какие шампуни есть? — с оптимизмом спросила я у продавщицы.
— Никаких нет, — ответили мне, — все разобрано.
— Ясно, будем искать, — сказала я совсем как герой старого советского фильма, искавший перламутровые пуговицы.
Никаких эскалаторов, конечно, не было и в помине. И о стеклянных лифтах пока еще никто не имел представления. Я поднялась по широкой лестнице на третий этаж.
Навстречу мне шли двое — высокий мужчина с густой волнистой шевелюрой и молодая длинноволосая фифа в розовом платьице с оборками и в белых босоножках на шпильках.
Может, я бы и не обратила на них внимания. Они сами странно себя повели. Мужчина приостановился, пристально на меня глядя. А фифа по-хозяйски схватила его за локоть и попыталась увести, с неодобрением на меня зыркнув.
Я оглянулась. Мужчина продолжал на меня смотреть, чуть ли не сворачивая шею. Кто такие? Хотя ясно, что очередные знакомые Альбины. Но кто они?
— Да ладно, давай подойдем, — мужчина не без труда высвободил локоть и приблизился ко мне.
Шли бы вы мимо, а? Такое настроение хорошее было, но нет же, опять придется как-то выкручиваться, изображать, что я их знаю.
— Алька, ну ты что такая серьезная? — Я подняла глаза. Мужчина смотрел насмешливо и доброжелательно. — Неужели продолжаешь дуться, а? Нельзя на брательника своего обижаться! — и он вдруг притянул меня и прижал к своей груди, так что смесь запахов сигарет и одеколона ударила мне в нос.
Я скрипнула зубами. Так это, стало быть, Володька, тот самый братишка Альбины! И даже из вежливости я не смогла выдавить из себя улыбку! Даже из формальной вежливости!
— Ну, как поживаешь? — Володька и его фифа разглядывали меня с ног до головы, не скрывая любопытства. — Работаешь там же, дворником?
Я почувствовала, как меня бросило в жар.
— Нет, на железной дороге работаю, по специальности.
Володька расхохотался, запрокинув голову.
— Ну надо же, и я теперь железнодорожник! Устроился рефмехаником на поездах. Знаешь, сколько мне в прошлом месяце начислили, у-у-у! Жена вон дома сидит, не работает, собой занимается. Девчонки такие хорошенькие растут, как куколки! Небось, хочешь с племяшками повидаться?
Ага, мечтаю!
Как же трудно натягивать безразличную маску, когда хочется взирать с лютой ненавистью!
А брательник продолжал хвалиться своими успехами:
— Ой, а я же в общество книголюбов вступил, представляешь? Теперь самые дефицитные книги достаю! А еще меня включили в очередь на машину, так что лет через пять «Жигули» куплю!
Фифа продолжала кидать на меня злобные взгляды и исподволь теребила мужа за рукав рубашки, намекая на то, что пора валить.
— Ладно, давай, — сообразил, наконец, Володька, — нам пора. А то оставили дочек у мамы. Это я так тещу называю — мама, — хохотнул он. Ну прямо обаяшка! — А ты не грусти, выше нос! Как-нибудь забегу к вам на Енисейскую, надо же старика проведать.
И они, стремительно развернувшись, убежали.
А я стояла, стиснув зубы. Впечатление было такое, как будто хлыстом стеганули по физиономии. Родную мать в могилу загнал, а тещу мамой называет? И кого он, падла, стариком назвал — нашего доброго, порядочного деда, который воевал для того, чтобы мы не знали войны?
Глава 14
Вечером я зашла в комнату деда. Люстру он не включал, на столе стояла зажженная настольная лампа с зеленым абажуром. Как всегда, на газетке — початая бутылка «Пшеничной» и две ириски.
Я присела на аккуратно застеленную кровать. Больше сесть было некуда. Единственный стул, с деревянной спинкой и матерчатым сидением, занимал хозяин комнаты.
— Сегодня два года, как я не подлежу призыву, — как-то грустно сказал дед.
— В смысле? — не поняла я.
