Мышцы горели. Каждое движение отзывалось хрипом в лёгких. Я чувствовал, как силы покидают меня, как тело отказывается повиноваться. Как будто сама реальность пыталась меня остановить. Я даже не осознавал, когда моё сознание начало проваливаться в темноту на доли секунд. Огонь в груди, боль в суставах, пустота в голове. Но я заставлял себя идти вперёд, потому что единственное, что было хуже этой боли, — это остановиться.
Я нашёл её окно.
Огонь горел внутри, разгоняя ночную тьму. Впервые за всю ночь я почувствовал хоть что-то, кроме боли. Надежду. Юна была там.
Я замер в тени, наблюдая. Ожидая. Готовый залезть в это тепло.
Но затем я увидел.
Юна. Она сидела за столом, её лицо озарял свет свечей. Она смеялась. Беззаботно, легко, как если бы весь мир был прекрасен, как если бы за окном не было смерти и крови. Рядом с ней сидели люди. Её друзья. Они выпивали, болтали, играли в какие-то глупые игры, как будто ночь не была временем охоты. Как будто никто в этом городе не исчезал, как будто они были просто студентами, которым не о чем беспокоиться.
И эльф.
Он сидел рядом с ней. Близко. Его улыбка — уверенная, непринуждённая. Его жесты — плавные, лёгкие. Он наклонялся ближе, что-то говорил, и она смеялась. Она позволяла ему быть рядом. Она наклоняла голову, позволяя его словам касаться её уха. Она смотрела на него,с излишней теплотой.
Я не слышал, что они говорили, но этого и не было нужно. Картина передо мной говорила сама за себя.
Я снаружи, истерзанный, окровавленный, с трудом стоящий на ногах. Мои руки дрожат от боли, мои ноги едва держат вес. И она там, внутри, в мире света и тепла, смеётся над словами другого парня. Я смотрел, как она улыбается, и что-то внутри меня заболело сильнее, чем мои раны.
Я пытался убедить себя, что это не важно. Что я просто устал, что мои эмоции — всего лишь отголоски боли, пульсирующей в голове. Что она имеет право смеяться, имеет право радоваться.
Но внутри меня росло другое чувство. Тяжёлое, горькое.
Одиночество.
Не это ли я всегда знал? Не этого ли ждал? Я всегда был сам по себе. Всегда. Я выбрал эту дорогу. Я выбрал тьму, выбрал бой, выбрал ненависть и боль. Потому что тьма не предаёт. Потому что бой — единственное, что остаётся, когда отбирают всё остальное. Потому что ненависть греет, когда вокруг только холод. Потому что боль — последнее, что напоминает, что ты ещё жив. Неужели я ожидал, что кто-то захочет разделить этот путь со мной?
Или я просто надеялся?
Я не принадлежал этому месту. Я никогда ему не принадлежал.
Но я почти отомстил. Почти.
“Хмельная Змея” была логовом Гильдии убийц. Тем самым местом, где вербовали, прятались, планировали. Я не мог знать наверняка, но слишком многое указывало на это. А теперь таверна утопала в пламени, что я вызвал. Скольких я убил там? Скольких ранил? Десятки? Достаточно, чтобы это стало проблемой.
И если Гильдия убийц действительно пересекалась с Оракулом так же тесно, как мне казалось… Я определённо подпортил ему планы. Но было ли это победой? Нет. Всего лишь уколом, маленьким разрезом на коже, который затянется быстрее, чем я успею отдышаться. Оракул не проигрывал из-за пары сожжённых ублюдков. Я не видел его реакцию, не слышал его слова, но понимал — он заметит. Он запомнит. И рано или поздно ответит.
Я должен был чувствовать удовлетворение. Но вместо этого было лишь опустошение. Лорен, Юна, Эндрю и Александрис... Они рядом, но я всё ещё чужой. Как будто между нами всегда будет невидимая стена, та же, что отделяет свет от тьмы. Я могу слышать их голоса, но не могу быть частью их мира. Может, это я сам выбрал этот путь. А может, он выбрал меня. Это не изменило ничего. Амелия не вернётся. Кровь, пролитая в таверне, не заполнила пустоту, а лишь напомнила, что я до сих пор один. Я забрал у него тех, кто исполнял его приказы в темноте. Я оставил его без пары клинков, без пары ртов, что шептали ему клятвы.
Дождь наконец-то стих, оставив после себя лишь влажные дорожки и прохладу, пропитавшую воздух насквозь. Я остановился в тени высокого дуба, тяжело дыша, оглядываясь на огни студенческого городка, тускло сияющие в предрассветных сумерках. Мысль о том, чтобы вернуться в собственную усадьбу, казалась одновременно заманчивой и совершенно невозможной. Я понимал, что едва войду в двери, то просто рухну, словно мёртвый, и никакой турнир меня уже не заинтересует. Лорену сейчас лучше думать о турнире, а не обо мне и моих грязных делах. Я решил пойти в другое место.
Я медленно взобрался по стене, цепляясь за выступы и выступающие кирпичи, словно вор, что пробирается в чужое жилище. Руки болели, мышцы протестовали, но я не мог позволить себе заходить через главный вход. Слишком много глаз.
