Они заняли позиции. Поднявшаяся пыль окутала их подобно дыханию арены — символическому напоминанию о древности этой практики. После условного сигнала судьи Лорен начал движение. Оно не отличалось резкостью — наоборот, в нём ощущалась плавность, почти текучесть, напоминающая природные формы: воду, текущую вниз по склону. Он парировал первую атаку не столько усилием, сколько предвосхищением. Ловко уйдя с линии удара, он дезориентировал соперника минимальным движением корпуса, исполнил точный финт и с техникой, близкой к учебному эталону, перекинул противника через бедро. Всё произошло за доли секунды. Судья немедленно прервал поединок, а толпа взорвалась криками восхищения.
Никакой театральности. Никакой бравады. Лишь демонстрация абсолютного владения телом и ситуацией.
Затем на арену вышел Ланверн. Его появление контрастировало с предшественником во всём. Подбородок высоко поднят, походка избыточно уверенная, выражение лица демонстративно-ленивое. Он двигался, как актёр, предваряющий выход на сцену, а не как участник соревновательного поединка.
Против него был студент младших курсов, заметно менее уверенный и скованный. Ланверн начал с демонстрации вращающихся движений клинком, больше напоминающих элементы сценического боя, чем подготовку к атаке. Его первый удар был размашистым и избыточным, а реакция противника — запоздалой, но достаточной для блокировки. Когда раздались восторженные выкрики толпы, Ланверн сделал нечто поразительное — он поклонился. В рамках поединка подобное действие выглядело как сознательная пародия на честь.
Каждое его успешное действие сопровождалось демонстративной паузой, жестами в сторону трибун, неуместным самодовольством. Он не сражался — он выступал.
Это вызвало во мне волну неприятия. Не зависть — брезгливость. Всё, что он делал, не имело ни тактической цели, ни стратегического смысла. Это был спектакль, в котором противник играл заранее определённую роль.
Я поймал себя на мысли: он платит. Платит, чтобы его не трогали, чтобы проигрывали. Ни один боец, для которого результат имеет значение, не будет терпеливо дожидаться, пока противник театрализует бой.
И тогда — знакомый внутренний отклик. Холод, словно обнажённый клинок вошёл под рёбра.
Это был не голос. Это был импульс. Импульс изнутри, из глубины тела, из того самого места, где стучит сердце. И этот ритм заглушал весь внешний шум. Даже пульс толпы стал тише, чем этот шёпот.
Меня накрыло. Воздух сделался плотным и вязким, а собственное тело — чуждым, словно я смотрел на себя изнутри и не узнавал. Я вцепился в подлокотники кресла, будто они могли удержать меня в реальности.
— Максимус? — голос Евы был формально ровным, но я уловил нотку тревоги. Она склонилась ближе, и её взгляд стал внимательнее. — Всё в порядке?
Я кивнул.
— Просто… душно, наверное.
Она не поверила. Это было очевидно. Но воздержалась от дальнейших расспросов. А я продолжал смотреть — на Ланверна, раскрывшего руки к трибунам, как актёришка, собирающий аплодисменты в последнем акте.
Такие люди настораживают. Их стратегия не в прямом столкновении, не в честной конфронтации, а в манипуляции впечатлением. Я знал таких — внешне обаятельные, учтивые, социально адаптированные, но внутренне подверженные трусости и склонноые к насилию, когда контроль ослабевает. Именно такие, как Ланверн, могут быть особенно опасны: они не демонстрируют агрессии до тех пор, пока обстоятельства не позволят им проявить свою истинную натуру — извращённую, лишённую эмпатии, жаждущую господства над теми, кого считают слабыми.
Он производил впечатление человека, способного с улыбкой на лице участвовать в светском приёме, а затем — столь же непринуждённо — издеваться над пленником в подвале. Не потому что он вынужден это делать, а потому что это доставляет ему удовольствие.
Меня беспокоило не наличие в нём фальши — её много у кого. Меня тревожила лёгкость, с которой он маскировал отсутствие подлинности. Он не пытался быть настоящим. Он играл роль — и делал это слишком хорошо.
Толпа больше не просто гудела — она буквально ревела от возбуждения. Один бой сменял другой, и каждый из них становился короче предыдущего. Участники явно уставали, но зрители, наоборот, только сильнее заводились. По расписанию оставалось всего около двенадцати боёв до финального сражения. И всем было понятно, кто в итоге окажется в финале.
Лорен с трудом прошёл полуфинал. Было видно, как он устал — плечи опустились, движения стали вялыми, а в глазах появилось напряжение. Противник заметил это и решил воспользоваться моментом: пошёл в атаку с неожиданной силой. Лорен еле-еле парировал удар, и его меч случайно скользнул в щель между доспехами соперника. Если бы бой был настоящим, тот парень, возможно, остался бы без руки. Слава богам, оружие тут тупое...
