Юна не ответила сразу. Она сидела неподвижно, как тень, стиснув колени руками. Веточка в её пальцах медленно превратилась в уголь, и лишь когда он рассыпался на части, она шевельнулась. Подбросила в огонь другую, уже заранее подготовленную, и только потом ответила — коротко, без лишнего.
— Отправились в город. За помощью. Вдвоём. Я сказала им, что останусь.
— Сама? — переспросил я. Больше потому, что нужно было что-то сказать. Звук собственного голоса придавал телу вес, делая происходящее менее... хрупким.
— Не оставлять же тебя одного, — она сказала так, будто это само собой разумеющееся. Как будто сидеть рядом с полумёртвым человеком в лесу, среди тишины и следов боя — это привычно. Как будто так должно быть.
Повисло молчание. Не тяжёлое, не обидное — нет. Оно было тонким, как прозрачная ткань, натянутая между двумя людьми. Её можно было разорвать. Или оставить в покое, пусть развеется сама. Я не хотел рвать. Я просто смотрел на неё.
Она сидела вполоборота, и свет костра выцарапывал из темноты линии её шеи, щёк, волос, словно художник, рисующий неугасающим углём. Юна не смотрела на меня. Смотрела на огонь.
Я хмыкнул, голос по-прежнему шершавый, как щебень под подошвами:
— Для застенчивой девушки ты неплохо метаешь кинжалы.
Она не засмеялась. Только уголки губ чуть дрогнули, будто костёр тронул её кожу, и это было не больно, а просто неожиданно.
— Лиам и отец. Они... всегда говорили: "Если не можешь сказать — сделай." Так и научили. Словами ведь многое испортишь. А лезвие — оно честнее.
Слова упали в ночную тишину, как ветка в огонь: с лёгким треском, но без искр. И остались. Застыли между нами.
Я кивнул. Не из вежливости — потому что понял. Потому что это было правильно. Иногда лезвие действительно честнее. Я бы сам сейчас многое отдал за одно острое, чёткое движение, вместо всех этих неясных, жгучих слов, которые роятся под кожей.
Снова тишина. На этот раз теплее. Уже не стекло, а шероховатая ткань, к которой хочется прижаться лбом. Юна сидела, поджав ноги, спина чуть сутулилась, и было в ней что-то совсем не героическое, не возвышенное — обычное, человеческое.
В тот момент, между треском дров и глухим шорохом листьев, я подумал, что, может быть, не стоит больше ничего говорить. Не сейчас. Потому что иногда молчание — самое честное из всех признаний.
Я смотрел на неё долго. Слишком долго. Настолько, что окружающий мир начал растворяться в темноте, становясь чем-то второстепенным. Огонь трещал, словно вспоминал о себе через равные промежутки, ночь дышала глухо, ритмично, как огромное существо, спящее где-то поблизости. Лес — привычный, живой — казался теперь чужим. Даже боль в боку, напоминание о том, что я ещё не умер, казалась далёкой, словно не моей.
Осталась только она. Юна. Сидящая в тени, неподвижная, почти статуэтка. Почти богиня. Как немой вопрос, который боишься задать, потому что знаешь: один неверный звук — и всё рухнет. Вся тишина, которую вы с таким трудом выстроили между собой, станет пустотой. А в этой пустоте уже не спрячешься.
А если она уйдёт? Станет силуэтом, точкой в темноте, пятном на пламени. Если скажет, что это всё — временное. Что она осталась, потому что совесть велела. Потому что кто-то должен был остаться.
Я сглотнул. Горло саднило. Внутри — пусто, будто я сгорел изнутри, а пепел осел где-то в груди. Руки не дрожали, но только потому, что лежали на земле. Мозг подбрасывал воспоминания — обрывки фраз, взгляды, касания — как будто хотел убедить меня: «Ты не выдумал это. Она рядом. Она настоящая». И всё равно было страшно. По-настоящему.
Я не знал, зачем вообще открываю рот. Я был хорош в тишине. В одиночестве. Знал, как быть камнем. Как не пускать людей за линию. Как отвечать так, чтобы тебя не спрашивали снова. Но с ней… всё выходило не так. С ней я всё забывал. Даже страх.
— Что ты… — начал я, и слова сразу застряли в горле. Потому что голос дрожал. Потому что сердце билось в груди не как у бойца — как у мальчишки, впервые открывшего дверь в чью-то душу.
Я закрыл глаза. Один вдох. Один выдох. Короткий момент — и снова тишина. А потом — тише, чем шёпот, ровнее, чем лезвие:
— Что ты чувствуешь ко мне?
Она не пошевелилась. Даже не вздохнула. Только глаза. Глаза, в которых отражался огонь. Будто не она смотрела на пламя, а наоборот — пламя на неё. Словно сама ночь прислушивалась, затаив дыхание. Пламя дрогнуло. Свет лег на её скулу, поймал тень в уголке губ.
Тишина вокруг разрасталась, как мороз по стеклу — не ломая, а покрывая всё тонкой, хрупкой коркой. Пламя костра трепетало, как бы не уверенное в том, стоит ли освещать лица, где сказано больше, чем хотелось бы. Огонь, казалось, улавливал её дыхание и отражал в пламени внутреннее колебание. Она не смотрела на меня. Только в огонь. Туда, где плясали образы чего-то далёкого. Или слишком близкого.
Она будто разговаривала с собой. Или с прошлым. Или с будущим, которое всё никак не наступало.
Когда Юна наконец заговорила, голос её был неуверенным. Но чистым. Как вода, пробившаяся сквозь глину:
