Она не ответила, но её поза изменилась — плечи напряглись, пальцы слегка сжались. Я увидел это, почувствовал, как будто даже её тишина стала частью происходящего.
— Ты боишься, что он может сломаться, — продолжил Веларий, медленно шагнув в сторону, оставляя длинную тень на выжженных плитах алтаря. — А он боится, что в этом падении потянет за собой тебя. Вот почему вы оба выбираете молчание, когда надо говорить. Вот почему между вами всегда остаётся расстояние — короткое, как вдох. Но между этим вдохом — целая бездна.
Юна подняла взгляд, и её глаза на мгновение встретились с его. Но она ничего не сказала. Лицо Велария оставалось всё таким же безмятежным, словно он говорил это не в первый раз, либо же он слишком хорошо знал что говорить. Его слова не обвиняли, они обнажали горькую правду.
— В мире, который мы построим, — произнёс он тише, — вы оба сможете быть собой. Ты не будешь его слабым звеном. Он не будет для тебя угрозой. Вы будете свободны — без ограничений, без ролей, без страха.
Он повернулся к Лорену, задержав на нём взгляд дольше, чем того требовал простой интерес.
— А ты, Лорен. Всю свою жизнь ты был рядом. Ты защищал. Поддерживал. Делал шаг в сторону, чтобы пропустить другого вперёд. Ты принял, что родился не первым. Что твоя роль — быть фоном. И ты никогда не жаловался. Потому что тебя учили — так устроен порядок.
Лорен не проронил ни слова, но я заметил, как его пальцы легли на рукоять меча.
— В моём мире ты не будешь вторым. Ты не будешь чьей-то тенью. Я не предлагаю тебе подачку. Я предлагаю признание. За силу. За выбор. За самостоятельность. У меня нет корон. У меня есть равенство. Ты просто устал ждать, когда тебя заметят. Я уже вижу.
Тишина, которая повисла между нами, стала почти физической. Она сдавливала грудь, звенела в висках. Слова Велария не звучали как бред фанатика. Они были продуманными, логичными. Он не провоцировал — он предлагал. И этим делал всё страшнее.
— Вы можете отвернуться. — Он обвёл нас всех взглядом. — Или можете, наконец, стать теми, кем вы хотите быть.
Я молчал.
Слова Велария впивались не в уши — в разум. Они не несли в себе ярости, не навязывали, не давили. Но в их мягкости было что-то невыносимо твёрдое, как вода, что точит камень. Они оставались во мне, даже когда он умолкал. Каждое — как гвоздь в дерево, которое я строил сам. Я чувствовал, как трещит структура. Как что-то внутри меня сдвигается.
Я хотел возразить. Хотел крикнуть, опровергнуть, найти в его словах ложь. Но находил только правду — неприятную, неудобную, опасную. Я чувствовал, что за его словами стоит система. Логика. Страшная, как всё простое.
Тень внутри меня заворочалась, будто ощутив угрозу. Она не говорила — она рычала. Протестовала. Не против Велария — против меня. Против моей нерешительности. Против того, что я не отверг это сразу. Я ощущал её напряжение, её злость. Как хищник в клетке, она хотела вырваться и заставить меня вспомнить, кто я есть. Что я должен быть выше соблазнов.
Но я не мог. Не сейчас.
Я не мог сказать "да". Веларий предлагал слишком многое, слишком быстро, слишком спокойно. Но и сказать "нет" становилось невозможным. Как будто отказ — это тоже выбор. Как будто любое решение теперь требует разрушения.
Я смотрел на Юну — и понимал, что в этом мире я не мог её держать за руку. Слишком много взглядов, слишком много правил. Смотрел на Лорена — и видел в нём равного, но знал, что мир никогда не даст ему стоять рядом со мной по-настоящему.
Я чувствовал, как под кожей шевелится нечто. Не магия. Не гнев. Ощущение — будто во мне перестраивались кости. Как будто часть меня начала принимать то, что я считал невозможным.
Веларий молчал. Он ждал. Не торопил.
А я стоял, молча, ощущая, как меня ведут к краю не приказом — а правдой, которую я не мог опровергнуть.
Веларий стоял спокойно, будто всё происходящее было частью тщательно спланированного ритуала, которому он служит не первый год. Он поднял руку — лёгкий, почти неуловимый жест. Масочник, что до этого стоял в тени у стены, вышел вперёд, ведя за собой связанную фигуру.
Принцесса Ева.
Она шла неуверенно, ноги заплетались, лицо было бледным. Но держалась она прямо. Не опускала головы. Взгляд — прямой, даже дерзкий. Упрямство в каждом движении, в каждом шаге. И всё же… я видел. В её глазах, глубоко внутри — страх. Не паника. Не мольба. Страх осознания, что она здесь как жертва. Что никто не придёт, чтобы её спасти.
Масочник поставил её на колени у подножия алтаря. Веларий подошёл ближе, медленно, не торопясь. Посмотрел на меня.
— Остался только один шаг, — сказал он.
Я не понял сразу. Его голос был ровным, почти пустым, как будто он говорил о погоде или предстоящем ужине. Но слова резонировали внутри, разрывали тишину.
Тень внутри меня… замолчала. Я почувствовал, как она словно присела на корточки в углу моего разума, наблюдая. Напряжённо. С недоверием. Как зверь, почуявший западню.
И тогда я понял: это не просто жертва. Не просто последняя карта. Это отвлекающий ход. Трюк. Игра.
Ева была не целью. Она была инструментом. Символом. Призывом к действию.
