Бабуля, опустив руки, беспомощно смотрела им вслед. Софи сделала пару нерешительных шагов по направлению к дому, но, поняв, что там в ней не нуждаются, остановилась. Да и чем она могла помочь? Она пошла к ручью. Пройдя вниз по течению, она увидела, что кто-то перегородил поток большими камнями: получилась запруда, достаточно глубокая для человека. У самой воды росло одинокое дерево. Софи повесила на его ветки полотенце и чистую одежду, чтобы не забрызгать их во время купания, бросила на берег свои грязные тряпки и, взяв кусок мыла, шагнула в воду. За ней последовала Зара.
От ледяной воды захватывало дух, но было все же приятно. Особенно когда она окунулась в ручей с головой и вода, охладив вспухшую губу, уняла неотвязную боль. Жаль, что нельзя так легко прогнать боль от предательства Хаакона. Она верила ему. Верила в него. В его любовь. И даже сама его полюбила. По крайней мере, так ей казалось. Она представила себе радость мачехи, когда Хаакон сообщит ей, что насовсем избавился от нее. Аделаида улыбнется и скажет, что девчонка была безнадежной дурой, мягкосердечной тряпкой, кто угодно мог обвести ее вокруг пальца.
Стыд вонзил в Софи тонкие ледяные пальцы, гирями повис на ногах, так что ей показалось, будто он вот-вот утянет ее на дно и утопит. Она даже подумала: а может, так лучше? Какой от нее прок? Никакого – ни себе ни людям.
Но тут ей в голову пришла совсем другая мысль: она спаслась, выжила, и ни королева, ни Хаакон пока не знают об этом. Конечно, отчасти ей повезло – если бы не Арно, им с Уиллом ни за что бы не выбраться из склепа, – но она и сама приложила руку к своему спасению: во-первых, поверила по-настоящему хорошему человеку, Уиллу, а во-вторых, это ведь она, а не кто-то другой бежала, пряталась и боролась за свою жизнь.
И пусть Аделаида и Хаакон думают и говорят, что хотят. Она не безнадежна. Она избежала смерти. Она выжила. А они ничего не знают об этом.
Ободренная этим открытием, Софи стряхнула с себя ледяные пальцы страха, шумно вынырнула и громко перевела дух, а потом шепнула сама себе:
– Посмотрим еще, кто из нас глупый.
И принялась за мытье. В последний раз Софи принимала ванну еще в Лощине, и только теперь поняла, как сильно испачкалась. Вооружившись куском мыла, она хорошенько намылилась с головы до ног, потом взбила густую пену в волосах. Закончив с мытьем, она потянулась за грязной одеждой, стащила ее с берега в воду и стала стирать. И так разошлась, что под конец помыла даже Зару. Собака терпела, но как только хозяйка отпустила ее, выскочила на берег и встряхнулась. Софи вышла за ней, обсушилась и оделась. Купание, прикосновение чистой одежды к вымытому телу – от всего этого она почувствовала себя так, словно родилась заново.
Вернувшись к дому, она развесила мокрые вещи во дворе, на веревке. Из окна тянуло запахами готовки. Кто-то жарил лук на сливочном масле. И резал тимьян. В животе отчаянно заурчало. Во дворе никого не было, дверь дома стояла открытой, и Софи, набравшись смелости, шагнула внутрь. Зара разлеглась у порога, чтобы посушиться на солнышке.
У большой черной плиты, спиной к двери, стоял Уилл и следил за тем, как подрумяниваются кусочки крольчатины в большом железном котле. Волосы у него были мокрые. Он тоже переоделся в чистое.
– Как Гретта? Она…
– Легла, – коротко ответил он.
– Ей…
– С ней все в порядке.
– У твоих родителей красивый дом.
– Не у родителей; дом бабушкин.
– А-а. То есть твои родители живут с ней? Где они?
– Умерли.
– Я… прости. От чего они умерли?
– От смерти.
– Ну да. Конечно. Знаешь что? Кролик так вкусно пахнет, – со вздохом произнесла Софи и оставила попытки завязать разговор. Проведя с Уиллом в лесу много дней, она твердо усвоила одно: он говорит, только когда хочет.
Уилл протянул руку за кувшином и плеснул эля в горячую кастрюлю с мясом. Эль громко зашипел. В остальном на кухне было тихо. Не зная, чем себя занять, Софи прислонилась к буфету и стала наблюдать за Уиллом.
Он раскраснелся, стоя у плиты. Софи обратила внимание на прядку волос, которая упала на щеку и изогнулась в виде вопросительного знака. Его движения были скупыми и точными. «Как у всех охотников», – подумала девушка. На нем были старые заплатанные штаны, льняная рубаха, а поверх – старый бабушкин фартук. Ей почему-то нравилось, как ловко сидит на нем этот фартук, подчеркивая узкие бедра, как свисают сзади длинные завязки.
«А кстати, у него красивый зад», – подумала вдруг она и даже наклонила голову, чтобы разглядеть его получше. Сердце тут же замурлыкало, словно кошка.
Софи отпрянула, точно получила пощечину.
Уилл повернул голову, приподнял бровь:
– Часы?
Девушка просияла:
– Часы.
– Может, накроешь пока на стол?
– Конечно! – обрадовалась Софи. – Конечно накрою. Это я могу.
«Что со мной?» – думала она тревожно. Механическое сердце становилось все более ненадежным, вело себя, как хотело, совсем не считаясь с ее истинными чувствами. Какое ей дело до Уилла и его зада? Может быть, это, как и недавний приступ, признаки того, что пружина слабеет быстрее, чем предсказали братья?
