Повелитель Праха с легким удовлетворением наблюдает за мной, пока я осознаю это. В его последних минутах нет радости. Нет жестокого удовольствия. Лишь огромная усталость.
– Орион и Виргиния должны узнать про наступление Аталантии, – говорю я. – Нам нужно идти.
– Ты думаешь, я рассказал бы тебе об этом, если бы у тебя оставалась надежда как-то повлиять на происходящее?
– Дэрроу, мы должны сообщить им… – вмешивается Севро.
– Ты проделал весь этот путь, – продолжает Повелитель Праха, – через великую тьму, думая, что сможешь убить меня и вернуться домой, к семье. Но теперь тебе некуда возвращаться. Республики нет. Семьи нет.
– Семьи нет… – эхом повторяю я.
Севро делает шаг вперед:
– А ну повтори!
– Вы оставили своих детей. Ведь так?
Севро кидается вперед и хватает старика за горло:
– Что ты несешь, черт побери?!
Повелитель Праха улыбается ему:
– В конечном счете ты похож на меня. Я потерял детей на своей войне. А теперь и ты тоже.
Хватка Севро слабеет.
– Твоя дочь, – старик переводит взгляд на меня, – и твой сын. Они захвачены.
Нет!
Мои пальцы сжимаются на столбике кровати, в которой лежит эта гниющая развалина, и я чувствую, как что-то пробуждается у меня внутри. Тот шепот бесформенного страха, что приходит ко мне, когда я просыпаюсь после ночного кошмара, на мгновение забываю свои человеческие иллюзии и вижу мир таким, каков он на самом деле, – холодным. Темный ледяной ветер проносится через мое сердце, и я понимаю, что проиграл. Я оставил своего мальчика.
– Ты лжешь, – шепчет Севро.
Мы оба мечемся в клетке страха, каждый погружается во тьму, каждый не в силах осознать, не в силах поверить, что Повелитель Праха говорит правду. Это всего лишь злоба умирающего. Только так, и не иначе. Иного нельзя принять.
– Ты лжешь, – повторяет Севро. Лицо у него белое, как молоко.
Но старик не лжет. Слишком уж откровенное удовлетворение написано у него на лице.
– Это сделал ты? – шепчу я.
– Ах если бы! Это был один из ваших.
– Кто?
Повелитель Праха смотрит на меня, потом отворачивается к светлому морю, куда уже сбежал его дух.
– Лорн был прав, – произносит он хриплым шепотом. – Счет приносят в конце.
– Кто похитил моего сына?! – кричу я. – Кто?!
Севро с животным криком проносится мимо меня и впечатывает кулак в лицо Повелителя Праха. Он бьет снова и снова, пока его руки не покрываются кровью по запястья, а губы Повелителя Праха не превращаются в безобразное месиво. Я хватаю Севро и получаю удар в челюсть. Но я не разжимаю рук, повиснув на нем, пока он не начинает задыхаться. Севро отталкивает меня и разворачивается к Повелителю Праха с обнаженным клинком в руке.
– Он нужен нам живым! – кричу я. – Нам нужна информация!
Раздается негромкий хлопок. Я оглядываюсь на Повелителя Праха и вижу пену, пузырящуюся у него на губах. Он выплевывает на простыни вставной зуб. Аполлоний подбирает его и принюхивается.
– Яд.
– Кто похитил моего ребенка? – трясу я старика. – Говори!
Тот ухмыляется, обнажая гниющие десны.
– Он не скажет, – хмыкает Аполлоний.
– Это не значит, что он должен уйти легко, – бурчит Севро.
– Я согласен с полукровкой, – кивает Аполлоний.
Он хватает с одной из медицинских машин бутылку антибактериального спрея, которым медсестры, должно быть, обрабатывали оборудование. Потом берет одну из стоящих у кровати свечей.
– Нет!.. – Глаза Повелителя Праха расширяются от страха, речь его от яда сделалась невнятной.
– Аполлоний… – Я делаю шаг к нему, но Севро толкает меня обратно.
– Сожги этого урода! – презрительно ухмыляется он.
Аполлоний смотрит на меня:
– Жнец?
Скорбь моя бездонна.
Я убил Вульфгара. Разрушил свою семью. Потерял сына.
И все из-за этого гниющего работорговца.
– Жги.
– Нет! – Повелитель Праха пытается подняться с кровати. – Стойте!
– Прах к праху. – Аполлоний направляет бутылку на старика. – Пыль к пыли.
Он нажимает кнопку распыления. Антибактериальная жидкость с шипением покрывает Повелителя Праха химическим блеском. Потом Аполлоний швыряет свечу на кровать. Огонь встречается с парами спирта, и вспыхивает синее пламя.
Повелитель Праха кричит. Огонь бежит по сухой пленке кожи. Старик бьется в аду, словно извивающийся богомол. Его кожа сжимается, покрывается пузырями, вспухает и чернеет. Комнату наполняет едкий дым. Пластиковые трубки, присоединенные к внутренностям и рукам, натягиваются и тащат медицинские машины к кровати.
Аполлоний отстраняется от творящегося ужаса с радостным удовлетворением. Пламя пляшет в его глазах, отбрасывает безумно скачущие тени на высокие скулы. Я стою рядом с Севро и не чувствую ничего, кроме зияющего одиночества. Моя война, мой выбор отнял у меня семью и всех друзей.
Душевная боль терзает меня изнутри и жжет сильнее этого пламени. И когда Повелитель Праха испускает последний вздох, я отворачиваюсь от сцены убийства, такой же потерянный, как семнадцать лет назад, когда я шел по эшафоту, чувствуя петлю на шее. Я желал тогда лишь одного – быть отцом. И теперь потерял своего сына.
