– Дэрроу! – Севро мчится ко мне от дома с мультиганом в руке. Он с ужасом смотрит на тело Вульфгара. – Дэрроу…
Я опускаюсь на колени рядом с павшим рыцарем. Гнев, бурливший в моей крови, сменяется сокрушительной печалью.
Нет. Нет. Нет. Вульфгар…
Я этого не хотел.
Кровь из головы Вульфгара хлещет на летнюю траву. Раненые по мере сил поднимаются на ноги и смотрят то на него, то на меня. Я пячусь под их взглядами. В них нет гнева – лишь полнейшее смятение и отречение. Кроме Вульфгара, мертвы лишь золотая и серая, сражавшиеся за меня. Я пошатываюсь, осознав, какой ужас сотворил.
– Дэрроу… – слышу я позади голос Мустанга. Безоружная, она все это время стояла на краю поля боя, а теперь медленно идет ко мне. – Что ты наделал…
Эта смерть выйдет за пределы клочка земли и потрясет республику до основания. Вульфгар олицетворял легенду о блистательном Рагнаре. Он был героем. Более того – он был символом, и не только для «Вокс попули». Люди возненавидят меня. Особенно черные. Я отнял у них одну из величайших связующих нитей с республикой, одного из любимых сынов и уложил его мертвым в траву.
На что я рассчитывал?
Севро смотрит на меня. У него красные глаза.
– Дэрроу, скоро придут другие. – Мои ноги отказываются двигаться, и Севро тянет меня за собой. – Пора идти, Жнец. Ну давай же.
Я вижу страх в его глазах.
Замершая среди трупов Мустанг похожа на собственный призрак. Десять лет строительства – и одна ночь все разрушила.
– Прости, – говорю я.
Она смотрит на меня, не находя слов, чтобы выразить свой ужас, и я позволяю Севро увести себя.
…После взлета я стою у щели закрывающегося пассажирского люка, бросая последний взгляд вниз. Жена стоит посреди оставленных мною руин, а за ее спиной, в тени сосны, мой сын смотрит, как я покидаю поле смерти.
Глупец обрывает листья. Дикарь рубит ствол. Мудрец выкапывает корни.
Мы мчимся, словно черная молния, над бледной пустошью из силикатной пыли и инея диоксида серы на корабле, украшенном электрическими драконами. В запотевшем иллюминаторе – желто-зеленая серная равнина, которая простирается в сторону темной стороны луны и перемежается лавовыми полями, вулканами, шлейфами пыли и горами. Эти яростные выбросы из лунной коры поднимаются не цепями, согласно характеру вулканической активности; они расположены по отдельности и потому напоминают прокаженных древних великанов, бродящих по цветному морю.
Каждый день 3600 бэров радиации – достаточно, чтобы за считаные часы иссушить ДНК человека, – бомбардируют луну, что некогда была одним из самых сухих объектов Солнечной системы. Но теперь, через шестьсот лет после того, как первый лед был вырезан из Европы и перевезен на Ио, она стала житницей Илиона – так юпитерианские лорды предпочитают называть свое скопление лун.
Несмотря на страх, который я испытываю в заключении, невольно восхищаюсь этим свидетельством человеческой воли.
Завоевателей не испугал нрав Ио. Они были мудры и не пытались изменить ее лик, а вместо этого создали островки жизни на ее поверхности. Через маленький грязный иллюминатор по другую сторону пассажирского прохода я замечаю цепочку сельскохозяйственных куполов, доков и скелетоподобных подвесных дорог. Там ботанические предприятия с персоналом из рабов низших цветов производят достаточно пищи, чтобы прокормить Илион – а вместе с Титаном и остальную окраину.
Ио – сплошное противоречие, как и ее жители, насколько мне известно. И надо не забывать об этом, если я намерен отыскать способ бегства для моих друзей.
Корабль содрогается от внезапной турбулентности. Я роняю пластиковую чашку, которую поднес было к краю металлического намордника, закрепленного на моей голове. Чашка падает на пол, расплескивая воду по палубе. Охранник смотрит на воду, текущую по полу, тусклыми, кротовьими глазами. Ему противна напрасная трата ресурса, как и звуки, которые я издаю, облизывая сетку намордника в отчаянной попытке собрать все до единой капли распухшим ртом. Охранник идет дальше; магниты в ботинках крепят его мускулистые ноги к палубе, невзирая на турбулентность при входе в атмосферу.
– Можно мне… – Мое пересохшее горло сжимается, я давлюсь собственными словами. – Можно мне еще воды? – хриплю я, глядя на ботинки охранника.
Я пытаюсь скрыть отчаяние в своем голосе, но терплю поражение. Охранника зовут Боллов. У него неуступчивый нрав и тремор правой руки. Он любит власть и не прочь преподать урок испорченным эльфикам из центра вроде меня с Кассием. Хотел бы я знать почему. Возможно, тогда я сумел бы разобраться в нем. Бабушка когда-то сказала мне: «Новая рана может уязвить тело. Вскрывшаяся старая рана может поразить душу».
