За день я хорошо поработал веслом, размял мышцы и чувствовал себя блестяще, как никогда. А вот мой дружище загрустил. Даже отказался от обеда-ужина, влез на плотину и долго неподвижно стоял, всматриваясь в запруду. В лучах заходящего солнца он стоял, как памятник. Печальный памятник.
То, что Дым не стал обедать-ужинать меня не очень удивило – он часто устраивает «разгрузочные дни» (и потому всегда находится в отличной форме), даже ест траву, чтобы очистить желудок. Но в тот день, понятно, он отказался от еды по другой причине. Чтобы немного взбодрить друга, я затянул «Жил отважный капитан». Вообще-то Дым не любит музыку. Классику еще терпит, а от современной прячется под тахту. Исключение делает для песни про капитана. Ее он знает наизусть и, при случае, мы поем дуэтом.
Песня подействовала на раненое сердце моего друга. Он спустился с плотины, виновато вильнул хвостом, как бы извиняясь за минутную слабость, и стал мне подпевать – точнее, подвывать, вести второй голос. Довольно талантливо.
Закончив пение мы вдруг услышали аплодисменты – на плотине стояла группа туристов.
– Вот собрались перетаскивать лодки, но заслушались вашим пением, – сказали. – Вы артисты? Где можно вас еще послушать?
– Только у костра, – заскромничал я. – Да и в нашем репертуаре всего одна песня, ее вы уже слышали.
– О, а у этого певца медали! Он заслуженный артист! – воодушевилась одна байдарочница.
– Слушайте! А это не та собака, которая нашла гранату? – пролепетала другая.
Оказалось, бородатые поисковики успели прославить моего капитана. Но Дым отнесся к своей популярности с полным равнодушием; и ухом не повел, подошел к воде и стал считать рыбок.
Расхваливая моего друга, охая и ахая, байдарочники перетащили лодки и, попрощавшись, скрылись за поворотом реки.
Перед тем, как стемнело, я насобирал грибов на опушке леса за отмелью (их там была тьма), а Дым обследовал старую мельницу и притащил оттуда кусок проволоки, из которой я тут же сделал ручку для кастрюли Робинзонов. Как только я закончил возиться с кастрюлей, Дым схватил меня за рукав и решительно повел к мельнице.
Мельница представляла собой бревенчатый сруб без крыши, но с лестницей на чердак; окна заменяли куски мешковины, двери не было вообще. Зато в углу лежал ворох чистейшего сена.
– Королевское ложе, – обрадовался я, и мы с Дымом пошли за вещами.
Засыпать в душистом сене – одно удовольствие. Для меня, после запаха собачьей шерсти, запах высохших луговых цветов идет на втором месте. Для Дыма – на пятом или десятом, точно не знаю. Но на первом, конечно, запах железа. Так вот, мы лежали в сене спина к спине, и Дым рассматривал пауков, которые в углах старательно плели паутину, а я вдыхал сладкий запах сена и слушал шум воды на плотине – как она сочится сквозь щели, стекает по сваям и дальше, журча, бежит по камням.
Глубокой ночью меня разбудил Дым – он вскочил так резко, что наступил мне лапой на лицо. Спросонья я ничего не понял, заметил только, что мой друг настороженно вслушивается в какие-то звуки, которые примешались к шуму воды, и тихо порыкивает, как бы подготавливая себя к любым сюрпризам. Я тоже прислушался и уловил какие-то шорохи, какую-то возню на чердаке. Неужели Домовой? – подумалось и я заранее разозлился на косматого деда за то, что прервал мой сон на самом интересном месте (мы с Дымом шли в магазин покупать новую двухместную байдарку с парусом).
А шорохи и возня уже перешли в скрипы – кто-то невидимый явно спускался по лестнице. Дым гавкнул и хотел рвануться к лестнице, но я придержал его. На еле различимых ступенях стало вырисовываться черное пятно; оно сползало все ниже, послышалось покашливание.
– Домовой, ты что ли? – дерзко спросил я, уверенный, что, если понадобиться, мы с Дымом вдвоем одолеем любого противника, и зная также, что Домовые, по сути своей, народ мирный – могут напроказничать ради шутки, но на подлость не пойдут.
– Угу, – пробасил Домовой. – В некотором роде. Борисом меня звать. А вы кем будете? – он уже ступил на пол.
Я представился (разумеется, по имени отчеству), и начал отчитывать невидимого Домового Бориса:
– Ты вот шатаешься тут… Днем дрыхнешь, а ночью приличным людям спать не даешь. Ты, конечно, хозяин здесь, никто не спорит, но надо же уважать гостей. Совесть у тебя есть?
– Совести у меня полно. В некотором роде. Но как быть, если я пришел сюда еще засветло, наметил спозаранку рыбку поудить, а уже вот-вот начнется рассвет? – Домовой чиркнул спичкой и закурил сигарету. Огонек осветил лицо не косматого деда, а парня с короткой прической; локтем он прижимал к себе удилище с сачком.
Каким-то странным образом Дым еще раньше почувствовал, что этот Борис никакой не Домовой, а неплохой парень, и перестал бурчать.
– Простите, что потревожил, – проговорил Борис и, переступив порог, оказался в свете луны. – А вы не рыбачите? Здесь клев что надо!
