– В Подмосковье тоже полно дворцов, но меня это не волнует, – сказал я. – Согласись, нам с тобой ни дворцов, ни джипов и даром не надо. Новые русские любят деньги, а мы, старые русские, любим природу, животных, – я погладил Дыма, который, когда велись подобные разговоры, всегда стоял рядом и был полностью согласен со мной.
– Что да, то да. Я ведь здесь, на турбазе, подрабатываю к пенсии. И не только ради денег, а, веришь ли, ради вот этих золотых сосен, озера и Тимофеича, хе-хе.
– У тебя душа художника, – вставил я.
– Так если в нашем возрасте душа не помягчала, считай, что прожил зря, – философски заключил Иван Петрович. – Если дожил до лысины (он бросил взгляд на мою плешь) или до седых волос (он провел рукой по своей роскошной серебристой шевелюре) и у тебя не появилось, скажем, жалости к животным, то ты ничего не понял в жизни, ведь так?
– Это ты метко сказал. Безоговорочно тебя поддерживаю. Мне сродни твои мысли. У тебя, Иван Петрович, голова философа, – я совершенно искренне поражался мудрости своего собеседника.
– Нельзя обижать тех, у кого ум слабее, чем у человека, – выдержав паузу, продолжил Иван Петрович. – Вот возьми воробья, – он кивнул на воробьев, которые купались в пыли. – Крохотная птаха. Головка с пуговицу, а много чего понимает… У нас в поселке… Я в поселке живу, куда ты ходил… Моя соседка уехала в город на пару дней. Смотрю, к ней через форточку залетела воробьиха и бьется меж рам, никак не может выбраться, да… А снаружи к ней подлетел воробей, самчик с черной грудкой. Тоже бьет клювом по стеклу, пытается освободить подругу. Так-то… Ну, а когда соседка приехала, воробьиха уже отдала богу душу… А у другой соседки кот сцапал птенца трясогузки и запрятал где-то под домом. Птенец не успел взлететь, да… Так теперь трясогузка летает за соседкой, пищит. Вроде просит – отдайте моего птенца!
В этот момент Тимофеич положил лапу на руку сторожа и, глядя ему в глаза, подал голос – Скажи что-нибудь обо мне! Что ты все о птицах да о птицах!
– Вот возьми Тимофеича. Он ничейный. Помогает мне сторожить, – Иван Петрович погладил своего напарника. – Некоторые туристы мне говорят: «Дед, попридержи собаку!». А директор только и кричит на него: «Выметайся!». А кому он мешает, скажи? Он тихий, бесконфликтный, мне помогает. Если какой пьяный забредет или пацаны подерутся, дает мне знать…
– У тебя, Иван Петрович, любвеобильное сердце.
Я не притворялся, нахваливая сторожа, а по-настоящему восхищался им. Да и как было не восхищаться, если при всем при том, он еще и выглядел, как огурчик. Когда я и об этом ему сказал, он выпрямился и хмыкнул:
– Хм! А я еще не очень старый, хе-хе. Мне всего шестьдесят восемь. Я еще бодрячок. Неплохо выгляжу, а? Бывает, прихватит какая болезнь, но я сразу начинаю работать. По хозяйству ведь всегда найдется где-то что-то подкрутить, подправить. Начну работать и болезнь отступает.
Тимофеич зевнул, широко разинув пасть, подошел к Дыму и шепнул ему в ухо – Ох уж эти старикашки! Надоела их болтовня! Пойдем, пометим турбазу! Покажу тебе кое-что интересненькое! Они направились в кустарник. Я тоже поднялся.
– Спасибо тебе, Иван Петрович, за беседу!
– Приезжай сюда еще. Здесь видишь какие места!.. А общение – наше богатство. Если еще свидимся, побеседуем. Но я провожу вас…
Мы окликнули Дыма с Тимофеичем, которые бродили по кустам, и спустились к озеру. Иван Петрович показал, где вытекает Великая.
– Там дальше, за дачами новых русских, начнутся места еще лучше…
Когда мы с Дымом усаживались в байдарку, Иван Петрович снова вернулся к разговору о животных.
– Эти новые русские, пропади они пропадом, совсем осатанели от богатства. Один держит лисицу в клетке, другой коршуна. Сейчас у них это такая мода… А я и зоопарки не терплю. Это ведь те же тюрьмы для животных. Главное для всех животных что? Свобода! Верно?
– Верно. Если бы я был в правительстве, я издал бы указ – держать животных только в заповедниках, а людей возить по заповедникам в клетках, – уже из лодки сказал я.
– Таких, как мы, в правительство никогда не допустят, – усмехнулся Иван Петрович, разбивая мои фантазии вдребезги.
– Да мне власть, в общем-то, ни к чему. Я издал бы пару-тройку законов и тут же ушел бы из правительства. У меня есть дела поважнее. Вот надо описать наше с Дымом путешествие.
Великая после озера стала судоходной; по ней сновали моторные лодки и даже степенно проходили крупные парусные яхты – как я догадался, собственность новых русских. Рядом с этими исполинами наше утлое суденышко казалось щепкой с букашками.
