— То же верно, — улыбнувшись, кивнул граф, до конца, не понимая — шутит ли его собеседник, или действительно такой крохобор, да и вообще — к чему он дочку поминает. Поэтому он решил сменить тему: — Что ж, тогда предлагаю отобедать и перейти к делам.
— Если вы не против, что давайте сначала к делам, а потом уже обедать.
— Отчего же?
— Чтобы времени зря не тратить. Вы сумели меня заинтересовать. И если предложение стоящее, то у нас будет, о чем поговорить за обедом.
— Делу время, — покивал Толстой.
— Нет ничего ценнее времени, Лев Николаевич. Здоровье вы сможете поправить. Деньги подкопить. Дом построить. Репутацию очистить. А времени не вернуть. Не успел оглянуться, а жизни-то и нет — уже старость вон стоит.
— Мудрые слова, Филипп Аркадьевич. Поглядите на это, — произнес граф, достав из кармана небольшой бархатный мешочек, перетянутый кожаным шнурком.
Ювелир из Нижнего Новгорода принял его.
Открыл.
И высыпал себе на ладонь несколько красных камешков.
Нахмурился.
Ссыпал их обратно в мешочек и начал раскладываться, доставая из кофра разные приспособления. После чего добрые полчаса над камешками корпел — то так, то этак пытаясь проверить и выявить подвох.
— Как вам? — наконец, спросил граф, когда ювелир откинулся на спинку кресла, очевидно, завершив проверки.
— По всем признакам это рубины. Но меня что-то гложет. Я чую подвох, но не понимаю в чем он.
— Если желаете, вы можете взять камни на более дательное изучение.
— Это, — указал он ладонью на стол, — безусловно, рубины. Мой опыт позволяет судить о таких вещах достаточно уверенно.
— Тогда что вас тревожит?
— Их форма Лев Николаевич. Их форма. Эти выглядят так, словно их раскололи из чего-то более крупного, а потом немного обили, чтобы смягчить края и придать им более привычный вид.
— Рубины встречаются разные. Это единственное, что вас волнует?
— Второй вопрос, если позволите, откуда они у вас?
— Это так важно?
— Для меня — важно. Поймите меня правильно. Ни вы, ни ваша семья не занимаетесь горной добычей. А в наследство дикие рубины едва ли кто положит. Неужели выиграли в карты? Так вы по-крупному не играете, я узнавал. Да и вообще почти что не играете.
— Мир полон чудес. — развел руками Толстой.
— Вы не ответите мне на мой вопрос?
— Понимаете… ответ будет касаться щекотливых тем. Поэтому я хотел бы предварительно условиться. Вы готовы взять эти камни для огранки, оставляя себе десятую долю от выручки?
— Половину.
— Филипп Аркадьевич, побойтесь бога! За половину я сам освою ваше ремесло.
— Обычно я беру указанные вами десять процентов, но ваши камни просто пахнут проблемами. Я рискую. Поэтому и прошу половину.
— Двадцать процентов.
— Половину.
Лев Николаевич пожал плечами и, протянув руку, взял со стола кошелек и начал собирать в него рубинами.
— Двадцать пять. — не выдержал ювелир, когда последний камешек скрылся в мешочке.
— По рукам. — чуть помедлив, ответил граф.
— Так что это за камни? Откуда? На них кровь?
— Вы, наверное, наслышаны о судьбе одного непутевого стряпчего, который решил меня ограбить?
— Кто же не слышал о трагедии Виссариона Прокофьевича? — заискивающе улыбнулся Филипп Аркадьевич. — Он даже меня сумел обхитрить, взяв денег в долг перед тем, как преставиться. Полагаю, именно вам он их отвез.
— Все может быть. Но его долги на его совести.
— Так и есть, так и есть. Хотя я даже не стал судиться в попытке вернуть свои деньги. Там образовалось столько желающих, что я едва ли на что-то значимое мог рассчитывать. Мда. А при чем здесь этот несчастный?
— То, что я сейчас скажу, должно остаться только между нами.
— Я нем как рыба.
— Поклянитесь своей душой, что станете молчать.
Ювелир замер.
Добрую минуту думал, внимательно разглядывая невозмутимого юношу, сидящего напротив него. Пока, наконец, не произнес клятву.
— Хозяйка пепла вас услышала, — как можно более замогильным и странным голосом сказал граф, а потом встряхнулся и немного поморгал, потирая глаза. Так, словно бы приходится в себя после странного состояния.
— Кто, простите?
— Хозяйка пепла. Теперь, если станете болтать, после смерти ваша душа попадет к ней и будет скормлена псам Анубиса. Их тоже нужно кормить, хотя бы время от времени.
— Так это правда! — аж пристав воскликнул ювелир. — Вы колдун?
— Вы спрашивали о том, откуда эти камни. — проигнорировал его Лев Николаевич. — После того, как душу Виссариона Прокофьевича растерзали псы Анубиса, я получил приятную возможность время от времени добывать самоцветы. Подробностей раскрыть не могу. Поверьте — не всякое знание стоит той цены, которую за него попросят. — произнес Лев и протянул ювелиру мешочек с рубинами.
Филипп Аркадьевич его осторожно принял, уставившись на собеседника. Рубины стояли дорого — от восьмидесяти до двухсот пятидесяти рублей за карат в огранке. И здесь, если на выпуклый взгляд, камней около двухсот штук. Приблизительно. Довольно небольших в основе своей, редко крупнее пяти каратов[1], но качества очень неплохого.
Сколько это могло стоить?
