И вот когда до двери оставалось пара шагом, оттуда донесся приступ кашля. Сильного. А потом недовольное ворчание Николая Павловича, который выказывал неудовольствие в грубой, матерной форме. Причем по голосу чувствовалось, что нос у него забит.
Они оба замерли.
Переглянулись.
После чего принесли свои извинения Якову Васильевичу и удалились.
— Зря только поругались… — буркнул Лев Николаевич.
— Я был в своем праве, а вы со мной. Значит, придется подождать, пока Государь поправится. Как это все не вовремя.
— Се ля ви. — пожал плечами граф. — Человек смертен, хуже того — внезапно смертен. На болезни это тоже распространяется…
[1] Такой проект прорабатывался в 1830–1831 годах по итогам русско-турецкой войны 1828–1829 годов. С целью устранения противоречий и укрепления взаимных интересов.
Лев Николаевич ехал в довольно уютном зимнем экипаже.
В ногах химическая грелка.
Хорошо.
Он их еще в столице себе наделал, когда страдал от отвратительного отопления в доходных домах. Себе он выбрал еще неплохой. Однако зимой в Питере сочетание сырости, мороза и пронизывающего ветра порождали массу курьезов. И остро требовалась грелки.
Большинство пользовались водяными.
Ну а что? Дешево и просто.
Но уж больно часто они остывали, да и бегать на кухню за горячей водой было не всегда возможно. Особенно ночью. Вот он и решил немного помудрить.
У жестянщиков заказал паяный корпус в виде небольшого цилиндра. Дно двойное с дюймовым воздушным зазором. По-хорошему бы откачать из этого зазора воздух, но не до жиру. Внутрь корпуса помещался керамический горшок с толстыми стенками. В тот же дюйм. Сверху — такая же крышечка. Причем не притертая. А поверх — еще и жестяная с небольшими отверстиями поверху, чтобы избыток газовых выходил.
Работало это все довольно просто.
Брался малый жестяной контейнер. В него наливалась вода и кидалась подходящая партия негашеной извести[1]. Тепла известь выделяла примерно в пятнадцать раз меньше, чем при сгорании такого же количества сухих дров. Но, сжигать ничего не требовалось. Из-за чего установка получалась вполне себе компактная, как и расходник для нее — оксид кальция. Которые еще и пополнять можно было в пути.
Так что такая грелка стояла в ногах у Льва, закрытая меховым кожухом. И у кучера. Причем у всей их кавалькады. Имелся, конечно, определенный риск. Но для взрослых, трезвых и адекватных людей совершенно несущественный…
Разговор с императором все же состоялся.
И не один.
Поначалу скорее формальный.
Николай Павлович, как Лев и предполагал, до крайности не любил нарушение субординации и своеволие. Умствования тоже. Но случился эксцесс, который если не все, то почти все переменил.
— Вы, говорят, песню сочинили, — произнес тогда император.
— Для нижегородцев?
— Для них. — кивнул он. — А можете сочинить для меня?
— Кхм… — чуть не подавился Леонтий Васильевич. Да и остальные как-то притихли. А обед тот был в семейном кругу, куда и Дубельта позвали только как некую подстраховку на случай, если этот молодой граф начнет чудить.
Лев Николаевич повернулся к императору и внимательно посмотрел ему в глаза, пытаясь понять — шутка ли это. Но нет — он был серьезен. Что ставило Толстого в довольно щекотливую ситуацию. Он ведь не поэт и тем более не песенник.
Откажешь Государю? Плохая идея. Очень плохая. Полку, значит, каких-то там драгун сочинил, а тут — выделываешься. В сущности, это выглядело как оскорбление.
Согласишься? А что ему предъявлять?
И тут графа озарило.
За время, проведенное в Санкт-Петербурге, он уже неплохо сумел составить для себя психологический портрет Николая I. Глуповат и практически не образован, но старателен и упорен. Честен. Верен. Впрочем, это Лев Николаевич и раньше знал. Куда важнее другое — отношение этого человека к своему положению и своим делам.
Этот царь служил России. Искренним и самым самоотверженным образом.
Как мог.
И если бы потребовалось — жизнь за нее отдал. Не за свой престол, а за Россию. Собственно, тогда-то и всплыли обрывки воспоминаний у Льва Николаевича из прошлой жизни, будто бы он и сыновей своих не пожалел — в горнило Крымской войны бросил. В самую мясорубку вокруг Севастополя. Кого и как — уже не помнил. Но сам факт лег отлично в понимание личности.
Ума бы ему…
Образования…
Сейчас же, глядя в упор на императора, Льва Николаевича внезапно озарило. Он понял, как император себя ощущает и видит во всей этой истории. Ну, ему показалось, что он понял.
Граф вяло улыбнулся.
Взял у соседа чистую вилку в пару к своей. Обед у императора был обставлен по всем закона этикета, поэтому здесь имелось много разных приборов. Вот он парочку одинаковых и взял.
Чуть-чуть постучал ими по столу, прислушиваясь к звуку.
Немного приноровился.
Сделал небольшой проигрыш простого мотивчика. Считай барабанный аккорд — маленький кусочек, идущий по кругу.
Потом еще.
