— Что-то не сходится, — произнес Огарев. — Он очень активен и деятелен. Старики же напротив — их едва ли можно расшевелить.
— Пожалуй, — кивнул Герцен, которому совсем не понравился ход беседы, задаваемый их старым знакомым. — А чем он живет? Что в его жизни выступает путеводной звездой?
— Живет он наукой и здравомыслием. Ну и всякими промыслами деловыми. Слышали о кондомах «Парламент»?
— Кто же не слышал об этой мерзопакостной шутке⁈ — взвился Станкевич.
— Это он их делает.
— ЧТО⁈ — ахнули все присутствующие.
— И новый фасон корсетов, набирающий моду в Санкт-Петербурге, тоже им придуман. И женские прокладки тех дней, что они истекают кровью. И булавки застегивающиеся. И краска водостойкая да быстросохнущая.
— Ого! Так это все он?
— А то, как же? Лев Николаевич собственной персоной. Для него ведь статьи — баловство. Он их даже не пишет — беседы проводит, помогает с расчетами, но далек от написания. Ему ближе дело. Об обществе его, я полагаю, вы слышали?
— Это которое называется Добровольным обществом содействия атлетики армии и флота, под которое месяц назад в Москве лотерею проводили?
— Оно самое. И будьте покойны — он там готовит тех еще псов режима. Не только кровожадных, но сильных, безжалостных — настоящих волкодавов, каковым от природы он и сам является.
— Мне кажется, что нарочито сгущаете краски.
— Я? Отнюдь. Я же веду его дела и много о нем знаю. Будьте уверен — этот юноша настоящий хищник. Признаться, я сам его побаиваюсь.
— Вот вы говорите, что он живет наукой. А что его интересует? — спросил Хомяков, меня акцент беседы.
— Всякое. — уклончиво ответил Виссарион Прокофьевич. — Он владельца книжной лавки при Казанском университете совершенно замучил. Тот словно его личный библиотекарь.
— Не понимаю, как в одном человеке может уживаться такая страсть к наукам и такая реакционность.
Стряпчий лишь пожал плечами.
— А что он думает о моих идеях? — подавшись вперед, спросил Хомяков. — Он слышал о них? О славянофильстве.
— Я рассказывал.
— И как он их воспринял?
— Заявил, что это все мышиная возня. И что начинать надобно славянофильство с создания межславянского языка и придумывания того, как увязать славянские народы экономически в единый узел. В противном случае подобные игры суть баловство. Благостное, но бесполезное.
— Что, простите? — не понял Алексей Степанович. — Какого языка?
— Межславянского[1]. Он видит его словно комиссионное изделие, собранного на основе наиболее частотной лексики, взятой из всех славянских языках. Максимально простой и максимально понятный всем славянам и тем, кто говорит на их языках…
Присутствующие замолчали.
Переглянулись.
— А экономические связи? Они то тут зачем?
— Я тоже его о том спросил. И он у меня встречно поинтересовался: а зачем славянам славянофильство? Впрочем, он не видит никакой возможности на этот вопрос ответить. Прежде всего из-за польской шляхты, которая совершенно не способна с кем-то уживаться…
Еще поговорили, но недолго, так как слишком шокирующей оказалось информация об этом молодом человеке.
Разошлись.
Стряпчий натурально светился, уезжая.
Редко случалось, чтобы он НАСТОЛЬКО плотно находился в фокусе всеобщего внимания. Да и подразнить этих мыслителей ему было приятно. Кабинетных, без всякого сомнения. Однако все оказалось не так просто, и провокатор слишком увлекся самолюбованием…
— Мне кажется, что Виссарион Прокофьевич что-то скрывает… — тихо произнес Огарев, сидя в медленно едущей коляске.
— Красуется?
— И это тоже. Но вам ведь тоже показалось, что с ним что-то не то?
— Он нас словно дразнил… словно провоцировал…
— Вот! И если подумать, то он и раньше так всегда поступал. Только не так выпукло.
Герцен поглядел на своего собеседника очень пристально.
— Надо бы его не извещать о новых встречах какое-то время. — продолжил Огарев.
— Он не похож на человека, который сдаст нас этим ищейкам.
— А много вы, друг мой, видели их?
— И то верно, — нехотя кивнул Герцен. — А что выдумаете о том натуральном ужасе, который Виссарион Прокофьевич нам рассказал про графа?
— Надо бы съездить и самим на все взглянуть.
— Вам лучше город не покидать.
— Разумеется. Полиция возбудится. Вам туда тоже ездить не стоит.
— Может быть, попросим Алексея Степановича? Он, как мне кажется, чрезвычайно заинтересовался словами о межславянском языке. А человек он не поднадзорный, благонадежный.
— Да, пожалуй, — согласился Огарев.
— Хотя, признаться, меня прямо распирает от любопытства.
— Так может вам самому поехать? ДОСААФ, как мне кажется, достаточный повод. Просто напишите большую статью по итогам поездке. Уверен, что в полиции нормально отнесутся. В конце концов, это же не Санкт-Петербург.
— Может быть… может быть… надо будет поговорить…
— Эх, тетушка… — в нос произнес Лев. — Нам ли жить в печали?
— Я настаиваю, мой мальчик.
— Я не желаю исповедоваться и собороваться раньше срока.
— Вы тяжело болеете. Вы понимаете, насколько это опасно?
Толстой тяжело вздохнул.
Его мелкая простуда действительно тянулась уже достаточно долго — практически две недели. И даже появились какие-то хрипы в легких. Это было плохо. ОЧЕНЬ плохо.
