Александр Фадеев до последнего оставался солдатом партии. Но отношение к Сталину и у него быстро изменилось. Увидев после долго перерыва Валерию Герасимову, он вполголоса признался ей:
— Дышать стало легче.
И совсем скоро ему станет совсем не по себе от осознания того, чему он был свидетелем и деятельным участником. Когда Фадеев застрелился, его старый друг писатель Юрий Либединский с горечью заметил:
— Бедный Саша, всю жизнь простоял на часах, а выяснилось, что стоял на часах перед сортиром.
Но в те первые дни марта пятьдесят третьего еще действовала инерция прошлой жизни.
Двенадцатого марта «Правда» поместила статью Фадеева «Гуманизм Сталина». В ней говорилось: «Сталин, как никто другой, определил великое гуманистическое значение художественной литературы как силы воспитания и перевоспитания человека в духе коммунизма, назвав писателей инженерами человеческих душ».
Через неделю, девятнадцатого марта, в «Литературной газете» появилась передовая «Священный долг писателя», написанная Симоновым на пару с одним его сотрудником.
Они писали: «Самая важная, самая высокая задача, со всей настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов бессмертного Сталина».
Фадеев и Симонов доложили в ЦК, что проводят очищение Союза писателей от евреев, хотя ставшие у руля страны люди спешили откреститься от наиболее одиозных сталинских акций и уже решили реабилитировать и выпустить из тюрьмы «врачей-убийц».
Хрущев был раздражен и зол. Новые руководители страны, освободившиеся от Сталина, вовсе не собирались играть роль его наследников, и вообще хотели, чтобы эта затянувшаяся панихида побыстрее прекратилась.
Хрущев позвонил в редакцию «Литературной газеты». Симонова на месте не оказалось, он был на даче. Тогда Никита Сергеевич попросил соединить его с Союзом писателей и распорядился отстранить Симонова от руководства газетой.
В исправление симоновской ошибки «Литературная газета» поместила новую передовую, в которой говорилось, что главная задача литературы — показать «великие дела нашего народа, его борьбу за коммунизм».
После чего Константину Михайловичу позволили вновь руководить газетой, но недолго. Видимо, Хрущев воспринимал его как ярого сталиниста, и Симонов вскоре лишился всех административных должностей, что, впрочем, только пошло на пользу его творчеству. Уйдя со службы, он на несколько лет уехал из Москвы и написал трилогию, принесшую ему читательское внимание и ленинскую премию — «Живые и мертвые», «Солдатами не рождаются», «Последнее лето».
Сразу после смерти вождя Шелепин с Семичастным предложили было переименовать ленинский комсомол в ленинско-сталинский. Тут же одобрили эту инициативу на бюро ЦК ВЛКСМ и доложили в президиум ЦК партии. Но Хрущев поздно вечером позвонил Шелепину домой и сказал:
— Мы тут посоветовались и решили, что делать этого не надо.
Лучшие комсомольские годы Шелепина пришлись на хрущевские времена. Хрущев не доверял своим соратникам, делал ставку на молодежь и многое позволял своим комсомольцам.
Все ошиблись в Никите Сергеевиче, принимая его за простачка, с которым легко будет сговориться! Привыкли, что Сталин ернически именовал его «Микитой», и думали, что тоже смогут им командовать.
Никита Сергеевич оказался талантливым политиком. Живой и энергичный, он легко обошел своих неповоротливых соратников. Прежде всего он избавился от Берии, которого смертельно боялся. Оттеснить от власти Маленкова, который после смерти Сталина играл роль руководителя страны, оказалось значительно легче.
В марте пятьдесят третьего года Хрущев был избран секретарем ЦК — всего лишь одним из четырех. После мастерски проведенного им ареста Берии Никита Сергеевич захотел повышения. Он завел речь о том, что на заседаниях президиума ЦК должен председательствовать секретарь ЦК, а не ГЛАВА правительства Маленков:
— У нас коллективное руководство, значит каждый должен делать свое дело, Маленков — руководить правительством, а не партией.
Товарищи по партийному руководству, ощущая очевидное первенство Хрущева, спешили удовлетворить его амбиции.
Через два месяца после ареста Берии, во время сентябрьского пленума, в перерыве в комнате отдыха, где собирались члены президиума, Маленков вдруг сказал:
— Я предлагаю избрать на этом пленуме Хрущева первым секретарем ЦК.
Лазарь Каганович вспоминал, что был страшно удивлен. Обычно такие серьезные вопросы заранее обговаривались. Потом он спросил у Маленкова, почему тот никому ничего не сказал. Маленков объяснил, что перед самым пленумом к нему подошел министр обороны Николай Александрович Булганин и предложил избрать Хрущева:
— Иначе я сам внесу это предложение.
И точно — Булганин первым поддержал Маленкова:
— Давайте решать!
Возразить никто не посмел.
