Железный Совет полностью

Иуда шагает по железной дороге назад к городу, к башням Нью-Кробюзона.

Толпа преследовала калеку — солдата или матроса, участника тешской войны. В последнее время такие, как он, заполонили все улицы, точно из-под земли выскочили.

Газеты помалкивали о том, что война проиграна, но количество раненых и увечных говорило само за себя. Ори представлял себе, как переворачиваются и идут ко дну нью-кробюзонские броненосцы, а вода вокруг кипит от взрывов, представлял, как качаются на волнах мертвецы, как их пожирают морские черви и акулы. Ходили страшные слухи. Не было человека, который не знал бы о Битве на Дурной Земле или Сражении на Солнце.

Первые партии раненых горожане встречали со страхом и уважением. Конечно, это были милиционеры, на которых смотрели недоверчиво, но все же они сражались и пострадали за родной город, поэтому их было по-настоящему жалко, и в моду вошли патриотические песни. Те немногие граждане Теша, которые еще оставались в городе, были перебиты или ушли в подполье. Всякий, кто говорил с иностранным акцентом, рисковал нарваться на драку.

Преступников теперь чаще отправляли на фронт, чем в тюрьму или на переделку. Многие нищие калеки, вопившие теперь о тешских душепушках или эфритовых ветрах, были мобилизованы насильно. Вернувшись с передовой, они превратились в позорное напоминание о войне.

Ветеранов сначала привечали, потом нет и наконец стали гнать и презирать. Их былые товарищи-милиционеры очищали от них парки и площади в центре. Ори сам видел, как с усаженной цветущими деревьями Церковной площади тащили человека, чья кожа рвалась и лопалась под натиском прущих наружу резцов, а он вопил что-то о зубной бомбе.

Ньюкробюзонцы давали деньги благотворительным организациям, которые заботились о пострадавших от магии. Конечно, речи и марши в поддержку войны не прекращались, трубы трубили, военные знамена развевались: «парады свободы», вот как все это называли. Но вернувшихся с войны инвалидов со странными ранами боялись за дурной глаз.

А что сказать про тех, чьи увечья были просты и привычны, без всякого колдовства? Исполосованные шрамами, слепые, зачастую безногие, они вешали на грудь таблички с надписями «Витеран тешской войны» или «Пострадавший за Н-Кробюзон». Конечно, среди них было немало обычных нищих, придававших застарелым увечьям сомнительный батальный блеск, и на них-то и вымещали ньюкробюзонцы обиду и тревогу по поводу войны.

Стоило одному бросить колкую фразу вроде: «Да ты таким родился, лживый урод», и тут же могла собраться толпа и прогнать несчастного калеку по улицам города. Разумеется, делалось это в защиту чести Нью-Кробюзона. «Как смеешь ты, паршивец, равнять себя с нашими парнями, которые сражаются и погибают?» — говорили ревнители справедливости. На Темной стороне толпа окружила плотного безрукого калеку, крича, что он лжец и в жизни на палубу не поднимался. В него швыряли камни, а он выкрикивал, что состоял в таком-то чине. Ори прошел мимо них.

Другие жертвы войны просто помалкивали. Это были переделанные, милиционеры-рабы, произведенные специально для военных действий и выжившие после отправки на фронт. Когда их комиссовывали, то отнимал и пришитое раньше оружие. Намекни они хотя бы, что полученные при этом шрамы — не говоря уже про израненную плоть, выбитые глаза, сломанные кости — тоже военного происхождения, их в лучшем случае осмеяли бы. Ори проходил мимо них.

Лето выдалось прохладным, и он шел под буйными кронами деревьев, пока крики толпы и обвиненного в мошенничестве нищего не стихли вдали. Ветерок сопровождал его и под арку станции «Темная вода». Улицы были узкими, как вены, черные бревенчатые и белые глинобитные дома соседствовали с кирпичными, а в одном месте из пепелища торчали, словно кости, обугленные стропила недавно сгоревшего дома. В Пинкоде, районе на западе Нью-Кробюзона, стены впитывали влагу из воздуха и отдавали ее с испариной назад, отчего штукатурка на них покрывалась кистами пузырей. Из них сочилась разноцветная блестящая мокрота.

Он шел на север, туда, где улицы становились шире. Площадь Пыльной Недели оказалась ухоженным садиком из шиповника и высоких камней, на который выходили украшенные лепниной эркеры квартала Ближние стоки. Ори там не понравилось. Он вырос в Собачьем болоте. Нет, со шпаной с Худой стороны он не знался, до этого не доходило, но мальчишкой Ори бегал по деревянным мосткам между домами, облепленными пристройками-скворечниками, — голь на выдумки хитра — и сверху вниз глядел на сушилки с бельем и отхожие места. Он рыскал но придорожным канавам в поисках оброненных мелких монет, дрался, познал секс и научился скорострельному жаргону Собачьих Стай — сплошь клятвы да обещания. В географии Ближних стоков и вообще городского центра Ори не разбирался. Он не понимал, где тут бегать ребятишкам. Здешние дома подавляли Ори своим строгим видом и в ответ вызывали у него ненависть.