В итоге в августе уходящего года на тщательно взращенную, утонченную и хрупкую систему элитарной помощи обрушилась всей чудовищной тушей грязная, кровавая, скрежещущая шестеренками мясорубка индустриальной войны, войны беспощадной и тотальной. Немногочисленные профессионалы, которые десятилетиями постигали таинства исцеления раненых, в одночасье оказались приставлены к настоящему конвейеру смерти, беспрерывно забрасывающему их многими тысячами раненых и умирающих. Доведенная до совершенства система девятнадцатого века столкнулась с отлаженной военной машиной середины века двадцатого и сломалась.
Но подлинная трагедия заключалась в том, что мало кто это понял.
– Берем простой пример, – рассказывал хирург. – Так называемый «первичный шов», который накладывается на рану. Раньше – все в порядке, больной под постоянным наблюдением и уверенно идет к выздоровлению. Теперь, при диком завале всего медперсонала, тот же первичный шов без плотного контроля через три дня обычно дает нагноение, в лучшем случае успеваем снять швы, чистим заново. Десять процентов гангрены считаются очень хорошим показателем. Огромное количество инвалидов, негодных к службе, причем необязательно ампутация – кистевые и суставные ограничения подвижности – этого достаточно. В лучшем случае – нестроевая. Результат – страшнее, чем ужасно, чуть ли не каждый второй раненый выходит из госпиталя негодным к службе – это норма мировой войны, которую мы воспроизводим через восемьдесят лет.
Море гнойных ран, восемь из десяти гангренозных в строй уже не возвращаются – ампутации или смерть, а выжившим нужен минимум полугодовой отпуск для восстановления здоровья. Раненых косит «группа четырех»[37], на фронте я увидел то, о чем только читал в старых учебниках – тканерасплавляющую форму гангрены, когда мышца простой марлей стирается до голой кости. Черт подери, главной проблемой всегда было уберечь раненого от сепсиса, а теперь нам хотя бы дотянуть его до прихода злого микроба – это уже удача!
– Пенициллином их? – вдруг спросил Терентьев. – У вас есть антибиотики?
– Антибиотики? Не слышал такого термина. Какая-то разновидность антисептики? – Поволоцкий на мгновение умолк, напряженно вспоминая. – Пенициллин, пенициллин… черт, знакомое же слово… Надо записать, где-то я его слышал.
– Запишем, – сумрачно произнес Черновский. – Давайте дальше.
– Следующая беда, точнее, предшествующая всему – поздний вынос. У нас выбит почти весь санитарный состав – они по привычке открыто вытаскивали раненых из боя. Почти нет транспорта – машины с красным крестом – первоочередная мишень для тварей. Госпитали приходится отодвигать подальше в тыл, и легкораненый добирается до госпиталя восемь-десять часов, а тяжелых приносят порой через сутки после ранения. Учитывая специфику военных ранений – минимум для десяти процентов это уже слишком поздно. А раненные в живот – и вовсе почти все умирают, неоперированные – быстрее, вот и вся разница.
Еще одна беда, с которой раньше просто не сталкивались – поток ожоговых. Огнеметы, зажигательные снаряды и бомбы, их адская химия, которая не столько травит, сколько поджигает. Мы можем помочь на нормальном квалифицированном уровне едва ли двадцати процентам, остальным – только перевязки и помолиться. В ожоговом центре имени Спасокукоцкого носилки даже в коридорах! Исход стандартный – плазмопотеря, сгущение крови, интоксикация, отказ почек – и в могилу.
– Банки крови? – снова спросил Терентьев.
– А что это? – задал встречный вопрос хирург. – Хранилища?
Иван задумался.
– Ну это… где хранят консервированную кровь. – Попаданец внезапно понял, что ничего не знает о военной медицине своего родного мира. Он был тяжело ранен, долго лечился, но чем и как его лечили – совершенно не представляет. – Доноры сдают, ее потом везут на фронт… в бутылках… – Иван вдруг стал ужасно похож на студента, заваливающего экзамен. Он морщил лоб в безуспешных попытках вспомнить детали, раньше общеизвестные и маловажные, а ныне – бесценные.
Теперь задумался Поволоцкий.
– Цитратное консервирование в массовых масштабах… У нас такого нет, – сообщил он. – То есть имеется, но не в таких количествах. В крупных клиниках двухсуточный запас – литров пять. Ведь всегда есть доноры, добровольцы – родственники или за вознаграждение, в достаточном количестве. В смысле, были.
Он закашлялся, прикрывая ладонью пересохший рот. Иван молча сходил на кухню и через минуту вернулся, сжимая в одной руке большой графин с водой, а в другой кружку. Кружка прошла по кругу – все словно только сейчас обратили внимание на жажду, поглощенные устрашающим в своей простоте рассказом.
– Я попробовал подсчитать – сколько нам нужно врачей для системы сбора крови, – говорил дальше хирург. – Сотни тысяч литров крови! Полноценный кровезаменитель создать невозможно, ибо субстанция уникальна! В конце сентября у нас в спокойный день на фронте было три тысячи раненых. Для трех тысяч нужна хотя бы тысяча доноров. В сутки! А сдавать кровь можно не чаще трех раз в год.
