– Нет смысла желать невозможного, – столь же прямо и почти без задержки ответил Крамневский, завинчивая крышку термоса. – Нет времени, да и целая армия квалифицированных психологов заверила, что вы вполне подходите для нашего похода. Но я хочу, чтобы вы понимали – если ваше… почтение… хоть на мгновение выйдет за рамки милого чудачества…
Илион не закончил фразу, и невысказанное повисло над столом тяжелой пеленой.
– Понимаю. Риск слишком велик, – согласился Радюкин. – «Харон» должен вернуться…
Илион снова улыбнулся, наблюдая за ученым, который, уже произнеся запретные слова, сообразил, что и кому сказал.
– Простите, – извинился Егор Владимирович, виновато разведя ладони в покаянном жесте. – Вырвалось. Мне простительно, все-таки почти что сухопутная крыса.
– Ничего, – неожиданно сказал подводник. – Лично я не против такого названия, но пусть это останется между нами.
– А как же… суеверия? Удача и должное название для корабля?
– Всему должна сопутствовать разумная мера, – добродушно отозвался Крамневский, озирая кают-компанию, словно прозревая сквозь стены весь «Пионер». – Я смотрю на этот вопрос с более высокой колокольни, так сказать, метафизически. Все мы сейчас плывем в одной похоронной лодке через бескрайний Стикс.
Радюкин промолчал, но всем видом изобразил вопрос.
– А еще специалист системного анализа и знаток метаэкономики, – беззлобно подколол его моряк. И продолжил, уже без юмора, с печальной задумчивостью: – Удивительно, как много людей не понимают, что наш прежний мир закончился. Его больше нет. Почти все мысленно живут в прошлом, там, где все было чисто, уютно, приспособлено для человека. Где даже отъявленные мерзавцы соблюдали какие-то правила и останавливались на невидимой черте. Сейчас, когда говорят о «победе» и желают сокрушить наших врагов, на самом деле подразумевают «вернуть все так, как было». И почти никто не думает, что «как было» – исчезло безвозвратно. Нельзя победить врага, не уподобившись ему хотя бы в малости. Нельзя победить того, кто лишен души, и сохранить собственную в чистоте. Так что… Харон уже везет нас, весь наш мир, в неизвестность. Может быть, там будет не так уж скверно. Но никому не дано вернуться обратно. В точности, как и говорят мифы.
– Пессимистичный у вас взгляд на будущую жизнь… – с неопределенной интонацией произнес доктор наук.
– Может быть и так, – согласился Илион. – Что ж, беседа получилась увлекательной. Пожалуй, на том и завершим. Мне пора на мостик.
– Спасибо за чай, – поблагодарил Радюкин. – Обещаю, что с моими… чудачествами у вас забот не возникнет.
– Надеюсь.
– Мы благополучно вернемся, превозмогая множество испытаний и починяя поломки, как в кинографе. И для нас перевозчик соблаговолит сделать исключение, – с умеренным энтузиастом помечтал доктор, намеренно добавляя в речь архаизмы, чтобы его приняли всерьез. И замер на полуслове, удивленный внезапной реакцией собеседника.
Крамневский смеялся – искренне, почти в голос, утирая выступившие слезы.
– Нет, Егор Владимирович, – с трудом проговорил он, переборов приступ веселья. – Как в кинографе не получится.
Закрыв за собой дверь и поднимаясь на второй ярус командного отсека, командир проговорил про себя то, что не сказал вслух ученому: «В “Пионере” примерно миллион деталей, если не считать каждый отдельный винтик. Из этого миллиона около десяти тысяч узлов критически важны, а поломка требует немедленного ремонта, лучше всего квалифицированного, заводского. Так что если случится что-то по-настоящему серьезное, все просто умрут».
Сознание возвращалось с трудом, в точном соответствии со старым добрым «шаг вперед и два шага назад». Мысли путались и переплетались самым причудливым образом, сталкиваясь шершавыми краями и рассыпаясь на множество осколков. Лишь «шаги вперед и назад» высились монументальной глыбищей посреди хоровода хаотичных образов, скачущих в безумной феерии. Временами в этой россыпи кристаллизовались более-менее вменяемые соображения и вопросы.
«Кто я?», «Где я?»
Но внимание скатывалось с мыслей, словно прибой, с бесполезным упорством штурмующий прибрежные камни.
– Эк его приплющило-то…
Знакомый голос. Ученый готов был поклясться, что уже не раз слышал этот густой солидный бас, но где и когда – не смог бы ответить даже под страхом смерти.
– Да-а-а… – протянул второй голос. – Таких эффектов быть не должно, препарат проверен. По-видимому, снотворное облегчает переход, но отягощает пробуждение.
«Русов» – всплыло в памяти у Радюкина, словно кто-то раскрыл перед внутренним взором папку с личным делом. Сергей Русов, старший офицер «Пионера», по совместительству один из трех медиков в экипаже.
«Пионер»… Что такое «Пионер»?
– А с головой у него не того? – снова спросил бас.
– Физиологические реакции в норме. Сейчас должно отпустить. Все-таки наш ученый коллега – счастливый человек.
– Да уж, гляжу, как его гнет и крутит – счастье просто написано на лице.
– Но он, по крайней мере, переждал… это… во сне.
