Аркадий не боялся смерти, он достаточно пожил на свете. Жена умерла, дети выросли. Старый подводник привык к мысли, что смерть уже намного ближе, чем тогда, когда он только появился на свет, и воспринимал этот факт со стоическим спокойствием. Но не собирался давать костлявой ни единого лишнего шанса. А еще он прекрасно понимал, что, несмотря на десятилетия дружбы, Илион по прозвищу «Топор» недрогнувшей рукой подаст сигнал в торпедный или моторный отсек, смотря, что выберет командир – атаку или тихое бегство.
Целое всегда больше части. Ценность жизни одного человека всегда меньше судьбы целого мира. Это справедливо. Хотя иногда и обидно.
Он покрепче ухватился за рычаги управления. Подниматься следовало осторожно, накручивая аккуратную спираль, чтобы не запутать кабель.
Боцман неожиданно ухмыльнулся, резко, с перхающим фырканьем. Заметил недоуменно-вопрошающий взгляд Радюкина и пояснил:
– Ругается.
Материться в ларингофон очень неудобно – не хватает дыхания, да и бесполезно – почти наверняка тот, кто на другом конце провода, ничего не поймет, но Шафран не удержался от классического «двойного морского с загибом», с обязательным поминанием основателя российского флота и акульей задницы.
На глубине двух метров он заметил, что вода необычно изменилась. Мутная зелень вокруг «ослика» стала еще темнее и приобрела коричневатый оттенок, буксировщик шел словно в густом бульоне с выпадающей взвесью какой-то непонятной консистенции. Механик продолжил подъем, и наконец его обтянутая резиной голова пробила невесомую линию, отделяющую воду от поверхности. Круглые стекла маски немедленно запачкались черной вязкой жижей. Шафран протер их и, оглянувшись, выругался еще образнее и витиеватее. Волнение было умеренным, ветер гнал мелкие частые волны с частой мелкой рябью. Дождь, сообразил Шафран. Сильный дождь, но не только… Неужели обычная грязь?
– Пыльная буря, – с удивлением произнес боцман. – Шторм слабый, но идет дождь с мокрой пылью.
Радюкин подобрался и, выхватив из кармана блокнот, сделал несколько пометок, шепча под нос что-то про «смешение воздушных потоков» и «ранее встречалось лишь на континенте».
– Тишина! – рявкнул едва ли не в голос боцман. – Они швартуется, что-то видят… Так, что значит «авенгер»? Это надпись на борту, латиницей. «Авенгер» и число «восемнадцать», белые полустертые буквы, большие.
– Скорее всего, «avenger» мститель по-английски, – немедленно ответил Радюкин. – «Мститель-18».
– «Мститель»… – эхом повторил Русов и после секундной заминки произнес самое страшное слово: – Мина?..
– На минах не пишут названия, тем более крупно, – процедил сквозь зубы командир. – Хотя… Здесь может быть все, что угодно. На всякий случай… Самый малый назад, отойдем еще подальше. Не забудьте стравить кабель с нашей стороны.
– Шафран поднимается по огрызку трапа, – проинформировал боцман. Радюкин заметил, как осторожно, с облегчением выдохнул Крамневский, и, даже не будучи подводником, понял, что отчасти успокоило командира – на минах, пусть даже больших, нет смысла делать подъемники и трапы.
Хотя… «Здесь может быть все, что угодно», и Илион остался напряженным, как готовая разогнуться пружина.
Прошла минута, затем следующая. Пять минут. Десять.
И наконец, когда Радюкин уже совсем было собрался идти к себе в каюту, чтобы не выступать сторонним слушателем, изучающим эпопею Шафрана в трехсложном пересказе, командир «Пионера» прищелкнул ногтем по наушнику, переглянулся с боцманом, повернулся к ученому и промолвил:
– Похоже, Егор Владимирович, вам предстоит небольшая прогулка, с фотоаппаратом и прочей научной бутафорией.
Первой мыслью Радюкина стало облегченно-радостное «слава богу, не мина!». По-видимому, облегчение настолько явно отразилось на его лице, что Крамневский с мрачной улыбкой ответил на невысказанное:
– Нет, не мина. Гораздо любопытнее. Шафран говорит, судя по всему, это автоматический охотник-торпедоносец.
Две фигуры стояли у окна, освещенные ярким искусственным светом. Человек в белом и человек в бежевом, старик со снежно-белой сединой в всклокоченных волосах и зрелый мужчина, бритый почти наголо. В помещении было очень светло – правительственные лаборатории первой категории не попадали под нормы распределения электроэнергии и график отключений. Но наружу, за стальные ставни, не проникал ни один лучик света. Если дальше, в глубь страны светомаскировка соблюдалась кое-как, спустя рукава, то на побережье можно было с легкостью попасть под трибунал и действие особого акта по борьбе со шпионажем. И тем более здесь, на Бермудах.
– Я нашел решение, – сказал Айзек, и в этих простых словах отразилось все – годы адского труда, десятки тысяч экспериментов, бесплодные блуждания в лабиринтах тупиковых решений и мучительные поиски выхода.
– Я все-таки его нашел, – негромко, с печалью в голосе повторил профессор, отходя от окна, у которого стоял до того. – Странно… Я думал, что это будет триумф, экстатический подъем или еще что-нибудь в том же духе… Но я ничего не чувствую, Франц, совершенно ничего.
