– Действительно не было нужды. Такого рода лекарства – не аспирин, они сами по себе очень токсичны. Это как встречный пал, чтобы сбить пожар – тот же огонь, только разрушений получается меньше. Их нет смысла брать бочками на весь экипаж, потому что нормальное применение требует госпитализации и полного покоя. Снизить рабочую нагрузку на экипаж мы не можем. Что возможно – это йодистый калий, симптоматическая терапия для всех, и льготный режим для трех-четырех наиболее пострадавших. Все.
– Ясно, – отрывисто произнес Крамневский. – Время?
– Мы сделали отдельную симптоматическую карту на каждого члена экипажа и тщательно дозируем лекарства, – вновь вступил в разговор Русов. – Неделю работоспособности гарантировать можно, дальше люди просто начнут падать с ног.
– А со стимуляторами?
– Стимуляторы… – Старпом потер подбородок. – Никто не пробовал подхлестывать организм, поврежденный радиацией.
– … эта чертова пыль… она странная. Тонкая, как ил, и содержит самые разные элементы, как ил… и я боюсь, что это – органика, прожаренная атомным огнем. Неважно, растения, животные или просто земля. Это – пыль атомного взрыва, – проговорил Радюкин, сцепив пальцы в замок, и только побелевшие костяшки выдавали напряжение. – Атомные испытания. Мы должны вернуться и сообщить об этом, даже если придется всплывать и выдавать в эфир открытый текст.
– Мы фоним, – сообщил реактор-инженер. – После этой клятой пыли слабо, но фоним. Все продули, вымыли дважды все пресной водой, чтобы без коррозии, но фон остался. Надо молиться, чтобы у шакалов наверху также не было внешних радиометров. Иначе нас вычислят в момент, а форсированного режима реактора мы уже не обеспечим – сорвет всю заклейку. Не уйти ни в глубину, ни на скорости.
Крамневский посмотрел на Трубникова и спросил:
– Что с материалами?
Начальник команды радиоэлектронной разведки «Пионера» всегда имел очень злобный вид благодаря глубоко посаженным глазам и тяжелому взгляду. Усталость и ненормированная работа не прибавили ему доброжелательности. Ответ последовал незамедлительно.
– Все носители, записи и аналитические материалы ежесуточно пакуются в герметичные капсулы и особые контейнеры. На контейнерах кодовые замки, коды вводятся заново каждые шесть часов. Если пренебречь процедурой, термитные заряды уничтожат записи. Даже если нас потопят и вновь поднимут, это ничего не даст противнику. Хотя… Не думаю, что в этом есть смысл. Но регламент соблюдается неукоснительно.
Крамневский задумался. Ему очень хотелось чаю на травах, такого, каким угощал Радюкина. Но чай закончился, а если бы и остался, Илион пребывал в уверенности, что желудок его не примет, последние несколько часов командира субмарины выворачивало наизнанку при одном виде еды. Организм принимал только воду, и то через раз.
Жаль. Немного терпкого, бодряще-ароматного напитка сейчас было бы так кстати…
– Подготовьте все, – медленно, тяжело заговорил он, взвешивая каждое слово. – И…
Илион посмотрел на своих подчиненных, глаза часто моргали, зрачки темнели в паутине красных прожилок, но взгляд был тверд.
– И перенесите в батискаф. Мы возвращаемся.
– Значит, нулевой вариант, – вздохнул Шафран.
Подводники как по команде встали, расходясь в полном молчании. И это молчаливая готовность почему-то напугала научного консультанта больше всего. В их движениях, емких жестах, чуть опущенных плечах была молчаливая, обреченная готовность.
– Господа, минутку, – воззвал Радюкин. – Это что за «нулевой вариант»? Не будете ли так любезны посвятить меня? – с едким сарказмом вопросил он.
Шафран быстро взглянул на Крамневского, который привалился к переборке, прикрыв воспаленные глаза, и опустился обратно на жесткое сиденье.
– Я втолкую, – сообщил он.
Теперь их осталось трое – командир, ученый и механик.
– В Морском Штабе долго думали, что делать, если нам придется пробиваться с боем, с врагом на винтах, – начал Аркадий. – Но ничего не выдумывалось. Единственная возможность – подкреплению пастись недалеко от зоны перехода, чтобы вовремя встретить и прикрыть «Пионера», но это невозможно. И все-таки один вариант появился.
Шафран достал из кармана затрепанную карту севера Атлантики.
– Вот здесь «глаз тигра», – ткнул он пальцем в схему. – Там, где буква «я» у «Ирмингерская котловина». А вот здесь, южнее, на восточном склоне хребта Рейкьянес, в свое время была поставлена станция акустической разведки и наблюдения.
– Кем поставлена? – спросил Радюкин.
