Что?! Ростислав Давыдович? Князь встрепенулся, поднял голову, увидел сонного Тучу, гребцов. Гребцы гребли споро, легко. И если так весь день грести, то можно дойти до Витьбеска, а там твой Давыд…
Вот и опять Давыд, гневно подумал князь. А Ростислав Давыдович…
И только теперь понял, к чему это оно – и аж похолодел! И сразу же испуганно: о Господи, да нет же у Давыда сыновей! И вдов он уже третий год. Вот святой крест, вот святой крест, не слышал я, почудилось, обходит. Прочь! Изыди! Нет у Давыда сыновей; у Глеба есть, у Ростислава есть, есть у Бориса, а у Давыда нет. Георгий же ушел и не вернулся, прости мя, Господи, из-за меня ушел, а если столько лет не возвращается, то, значит, никогда мне с ним уже не свидеться – туда, где он, меня грехи не пустят. Да и не рвусь я, Господи, волк я, червь я, гребут они – и пусть себе гребут, а я лежу, я сплю. Вон, Бельчицкий ручей проходим, а там уже и Черный Плес недалеко. Приму послов, вернусь, а завтра сыновья сойдутся, и я скажу, чтобы несли на руках, саней не надо, так хочу – и они согласятся…
А как у Святослава было! Тогда, на мая второй день, веред сошел и следа не оставил, возликовал брат Святослав и рассылал дары, и нищим подавал. А после настал его час – и утвердился Святослав на киевском столе, в царстве своем, и приказал собраться всем тысяченачальникам, и стоначальникам, и судьям, главам поколений – и они сошлись, и были кротки и медоречивы… А зверь, только заслышав его имя, срывался в пляс и хохотал, плевался, взвизгивал, рвал цепь – и это значило, что не жилец брат Святослав, возомнивший себя Соломоном. Да разве это Соломон? Нет, это Каин, ибо печать на нем, вы что, не видите? Так хоть учуйте – смрад какой! Сперва один веред вскочил, а там второй, а там третий, а вот уже несть им числа! Гниет брат Святослав; сидит на Отнем Месте и гниет – живьем. И что с того, что рассадил он сыновей своих по всей Руси и покорилась Русь, и что с того, что рать его пошла на Чехи и обрела там честь великую?! А кровь есть кровь, открылись вереда, вот и течет она, а с нею истекает сила – вот какова она, печать твоя, брат Святослав! Смирись, подумай о грядущем и не тревожь святых дядьев своих мольбами безответными и не зови волхвов, не спрашивай меня – я не колдун, на ветер не шепчу, тряпиц в кипящем молоке не омываю, иглою тени не колю, а в храм входя, к иконостасу становлюсь лицом, а не спиной – и, значит, не колдун! Вот так-то, брат, и больше не гоняй ко мне гонцов – не от меня это, а от Него, и не мотаю я тебя и не держу – не хочешь жить, так кто ж тебя удержит, и ты, гонец, так и скажи ему: я не держу, что было, то было, не мне тебя судить, прощай, брат Святослав!
И ушел Святославов гонец. И передал ему слова твои. Он, их услышав, сразу успокоился и перестал кричать, и боль утихла, вереда закрылись. И жил брат Святослав еще до вечера, и укрепился духом, и ликом светел стал, просил у всех прощения и всех благословлял, только одного тебя не вспомнил… и тихо отошел. На санях свезли его в Чернигов – он так велел, уже глаза закрывши. Везли, а кони, говорят, храпели и вставали на дыбы, но сыновья – их было пятеро, сдержали, довезли. Положили Святослава там же, где после Глеба Святославича положат – за Спасом. И был великий плач – такой, что заглушал он пение, и, поминая брата своего, князь Всеволод немало о нем сказывал достойного и утешал племянников, и жертвовал на храмы, и злато-серебро метал в толпу горстями и стенал, на скорбном же пиру был молчалив… А уже рано поутру его призвали – и лествичным всхождением сел Всеволод на киевском столе, венчал его Георгий. А Изяслав был в ляхах, войско собирал. А ты велел по брату своему служить сорокоуст, но сам в Софию не пошел, а, затворясь с гонцом, беседовал. Гонец тот прибежал издалека, и речь его была пуста и лжива, но ты кивал ему, поддакивал. Да что тебе тогда были его слова – ты свою правду чуял! Думалось: вот жили три змееныша, теперь остались два, и оба венчаны на Место Отнее, а Место ведь одно… Так почему бы им не пособить сойтись да между собой силой помериться? Глядишь, из двоих останется один, а там, Бог даст… И слушал ты гонца, кивал и обещал, и срок оговорили, и побежал гонец. Куда? Да в ляхи, к Изяславу Ярославичу, куда же еще? Ибо коль был слух на Руси, что вы с ним снюхались, так вот вам уже и не слух, а вы и вправду встали заодин. И дальше, хоть креста не целовали, ты выступил в свой срок, и Изяслав не обманул – и выступил на Всеволода, брата своего. Вот как было тогда! А что было потом…
А то, что и всегда! Кровь пересилила. Кровь! Вздрогнул князь…
