А прежде – без отца. Отец, князь Ярослав, его за это крепко жаловал: чуть что, так сразу Всеволод да Всеволод! Вот почему, когда с ромеями рассорились, а после стали замиряться и Константин, ромейский царь, стал говорить, что у него есть дочь, то Ярослав сказал: а у меня есть сын – любимый, Всеволод. Константин взял дары, согласился. Привезли на Русь царевну цареградскую, Марию Мономахиню, женился на ней Всеволод, родился у них сын, Владимир Мономах, ромеич. Ох как Переклюка внука полюбил! Он даже вот что говаривал: «Вот бы кому я с легкой душой Русь оставил! Да он еще слишком мал. Так что когда я помру, а это, чую, будет уже скоро, Русь возьмешь ты, Всеволод, а после ему передашь». Так говорил Ярослав, и люди это слышали. Да только после вышло по-иному! Прост, робок был брат Всеволод. Поэтому как умер Ярослав, так после него сел его старший, Изяслав, а Всеволод смолчал и, покорившись воле Изяславовой, пошел в Переяславль. Потом, когда изгнали Изяслава, опять же оробел брат Всеволод – и сел на Киевском столе средний змееныш, Святослав, а Всеволод пошел в Чернигов…
Только потом уже, как умер Святослав, вередами изъеденный, а Изяслав был еще в ляхах, – только тогда брат Всеволод сел в Киеве. И то ведь не хотел садиться! Говорил: «Нет, не пойду! Волк брата моего околдовал, извел – и так же будет и со мной, поэтому и не зовите!» И не пошел бы он, когда бы не Владимир, его сын. Тогда ему, ромеичу, было уже лет двадцать, он уже в Степь сходил и в Чехи, и взял там честь великую. Он и сказал отцу: «На навь есть честной крест, на меч есть два меча; идем!» Пришли они, народ помалкивал, митрополит венчал. А Изяслав был далеко – то к ляхам прибежит, то к цесарю, и там и сям кричал, что так не по обычаю, что это он великий. Ну и что? Если нет силы, так разве слова помогут? А ты, Всеслав, хоть тоже был венчан на Киев…
Но ты о том давно уже молчал, Киев тебе больше не снился. Вот крест! Ни разу! Как ты ушел тогда, то как отрезало; не вспоминалось даже – не любил, и не ходил ты в Киев, видеть не желал. Один лишь раз хотел своих святых дядьев почтить, и то пошел – и не дошел. Потом была зима, похоронили брата Святослава. Той же зимой брат Всеволод сел в Киеве…
А уже ранней весной, как уже вспоминалось – на Масленой, прибыл к тебе тайный гонец от Изяслава, он звал тебя, и ты ему не верил – а пошел, ибо тогда силу в себе почуял. А сила это хмель. Хмель голову кружил, хмель говорил: князь, не робей; был зван на пир, руки не протянуть, уйти голодным – разве это честь? А будет пир! И вот она, дичина – Русь. Брат Изяслав сперва Волынь отрежет, а после Место Отнее; пусть давится! А ты бери куски поменьше, придет еще и твой черед, и всё ещё вернешь, а пока не спеши. Кто за столом спешит? Холопы да змееныши, находники! И ты не поспешал и не таился, а шумно шел и всем говорил, что идешь на Глеба Новгородского посчитаться с ним за Гзень. И еще даже послал вперед гонца, чтобы он Глебу передал: «Не бойся, брат, ты отпускал меня – и я тебя держать не буду, я тоже вече соберу и тоже повелю: иди! И если дадут тебе уйти, так и уйдешь!» А далее смеялся, ибо знал, что не дадут! Прошли те времена, когда все вече было за него, когда он храбр был, тебя в толпу сгонял…
Да и уже тогда они тебя не тронули, ибо уже тогда шатался новгородский люд, на старину поглядывал…
А дальше было еще больше – уже на следующий год явился у них волхв. И люди его слушали. Волхв склонял их к прежней вере. И люди склонялись. А когда епископ Феодор выходил их срамить, они его каменьями забрасывали. Тогда кинулся Феодор к Глебу. И что же Глеб тогда задумал? А вот что! Глеб объявил, что хочет говорить с волхвом, и что волхву беды не будет – и на этом меч поцеловал, и отдал воеводе меч, и вышел без меча. И вышел к нему волхв. Они сошлись на площади и говорили, Глеб по-змеиному язык раздвоил и был ласков с волхвом, внимал его словам, выспрашивал его и переспрашивал, а волхв ему вещал… А после Глеб вдруг гневно рассмеялся и сказал:
– Да как ты смеешь говорить, кощун, что будет с нами всеми, когда ты даже не знаешь, что будет с тобой! Прямо сейчас!
И тут же выхватил топор из-под полы и зарубил волхва! И сразу сел на коня и уехал в Детинец и там затворился. А волхв лежал на площади. Князь, уезжая, приказал, чтобы не смели его трогать…
Так он тогда, все говорили, сам поднялся! И пошел к реке. А после по реке пошел – в туман – и более того волхва не видели. Но ждут. И верят: волхв придет, и отольются тебе, Глеб, их слезы – епископу Феодору уже отлились. Да еще как! Ибо да кто бы это мог подумать, что ему такое будет – что его на его собственном дворе его же пес уест? А ведь уел – и челядь не отбила, не смогла; вцепился пес, загрыз – и нет Феодора, владыки новгородского. Но людям мало этого! Теперь они так говорят: и тебе, Глеб, смертного суда не избежать, ибо за псом волк явится, за волком – волхв!
