– Ну, не подрали, не успели. Но ведь и отступились от него. А посему… Должно быть так: вот вы сейчас уходите, и, как и было прежде обговорено, сойдемся уже все под Зовуном, всем градом, большие и меньшие, и Заполотье, и Окольный, все. И там опять будем рядить, составим новый уговор, крест поцелуем. И вот только тогда мы, Рогволожьи внуки, и откроем вам ваши амбары, и пустим вас туда, и мы туда войдем, и начнем счет, и…
Замолчал Борис, глянул на Глеба. Тот сказал:
– Я этого пока не знаю. Откроем или нет… Любиму не открою!
– А что Любим?! – сказал Давыд. – Утром еще любим, а в полдень уже и не очень. Ведь же сами только что говорили, что вече – это как море. Так, Ростислав? Так, град?
Молчали все. И то: и так уже всё сказано…
И тогда встал Всеслав, сказал:
– Ну что, град-господарь, всё слышали? Теперь идите и скажите: я, сын ваш и князь, жду вас всех к себе. И будем ряд рядить, составим уговор. Бог в помощь!
Градские встали, пошли. А сыновья сидели. Вот так-то вот, град, радостно думал Всеслав, упали семена на землю – и взошли. А в море что взойдет? Лишь волны, шторм. Шторм – кровь, шторм – кровь. А брат еще говаривал… А брат лежит в чужой земле, далекой, нет от него ростков, а ты, Всеслав, здесь ляжешь, и уже ждет тебя отец, и дед, и все, от Буса начиная; вон, дух какой тяжелый и сырой, землей разит, зовет земля, и хорошо, если зовет – значит, примет; отец ведь говорил…
Встал Глеб. Встал и Давыд… Всеслав строго сказал:
– Сидите.
Они сели. Всеслав позвал:
– Бажен!
Вошел Бажен. Отдал поклон, сказал:
– Давно готово, князь. С темна еще.
Всеслав удивился, спросил:
– С темна? О чем ты это?
– Так мыльня, князь. Ты же сам велел. Протопили, на травах. Дух там такой, что прямо…
Но Всеслав нахмурился, и Бажен сразу умолк. Мыльня, вспомнил Всеслав. Дух. Сани… Нет, суета это! Всеслав усмехнулся, сказал:
– Теперь куда уже! Сам говоришь: давно стоит. И дух уже не тот, сошел. Нет, нынче не пойду. В другой раз как-нибудь… На стол накрой! Вон, день уже совсем, а мы еще ложек в руках не держали.
Бажен ушел. Всеслав молчал. И сыновья его молчали. В мыльню, думал Всеслав, перед вечем. Нет, это дурной знак, если к вечу в чистом выйти. В чистом на рать идут или на смерть. И вот еще: когда Она придет, зверь, небось, заскулит, нам ведь тогда обоим помирать – не только мне. И заскулишь ты, зверь, и страх тебя возьмет, будешь биться, юлить, а я уж посмеюсь, ох, посмеюсь тогда! Ты сколько лет рвал да глодал меня?! Так я хоть напоследок посмотрю, как ты дрожишь, – и умилюсь, и посмеюсь; уж посмеюсь – ого! И…
Чуть не рассмеялся князь, да спохватился! Служки несли на стол. Хмельного не было – ни меда, ни вина.
И вот они ушли. Всеслав встал, перекрестился. И сыновья – все, даже Ростислав – перекрестились. После Всеслав – вместе с ними – прочел «Отче наш», после опять перекрестился, сел, взял ложку…
Взяли и они…
Ел, не спешил. Сердито думал: с такими-то зубами поспешишь! А солнце уже вон как высоко… А сон, приснится же такое! Но это не вещий сон, ибо глаза мои были закрыты, и я так крепко спал, что ничего не слышал, а ведь Бережко хаживал, вздыхал; стены, небось, опять трещали; есть дух покойницкий, да нет покойника, снесли его, лежит в Софии при ограде, он о таком и помышлять не смел, о такой чести – чтобы при храме лечь… а вот лежит! Сходить бы надо было бы к нему, ибо когда еще то вече!
А где отец твой, а мать, дядя, дед? Сгорел тогда Илья, дотла сгорел, и с той поры тебе и поклониться некому, нет их могил, их прах ветер развеял. Есть только бабушкин курган, да ты ведь сам велел забыть о них, о тех курганах, курганы давно заросли, теперь там никого никогда не бывает. Хоть, говорят…
А скоро полдень, князь! А там и час пополудни. И кабы не Игнат, так и поверил бы, будто Она тогда к тебе являлась… Вот где был сон, вот где был страх! И не один день, и не два! А верил как!.. А нынче это и не сон, а так, безделица; ну, натопили жарко – и привиделось…
Да! Улыбнулся князь и ложку отложил, и отодвинул мису. Заговорил:
– Вот ехал я другого дня от Мономаха, думал: зря ноги бил. Ан нет! Мономах мне и помог: устрашились они… А еще этой ночью я думал, Давыд… И не о Мономахе уже думал, а о тебе. Так вот, как сказано: и звери имеют норы, и птицы небесные – гнезда, и приходит весна, и прорастает всякое зерно… А если есть в тебе крепкая вера, то посеешь песок – взойдет и песок. Благословляю я тебя, сын мой Давыд, бери Марию Мономахову. А будет у вас сын, так назовёте его Ростиславом. Я так хочу, да ты и сам так говорил. Ведь так будет, Давыд?
– Да, так, отец.
Бел был Давыд и строг, и ликом чист – как будто шрам исчез. И много бы ты дал, Всеслав, чтобы шрам и впрямь исчез, да только что уже давать? И так все отдал. Вот сыновья молчат, и даже зверь молчит, а только давит, давит. В глазах – круги кровавые…
Всеслав, стараясь не спешить, взял кувшин, отпил воды, поставил. На Глеба посмотрел, сказал:
– Спас ты меня от гнева, сын, от суеты, от крови. Рад я, что ты гонцов перехватил.
– Не я, отец.
– Не ты, я знаю. В полу бросается жребий, но все решения его от Господа.
