— Ведите себя… как княжич Воронцов, переживший покушение, — ответил он так же тихо. — С достоинством, но без заносчивости. Вы напуганы, но не сломлены. Вы злы, но держите себя в руках. Говорите мало. Отвечайте только на прямые вопросы.
Он сделал паузу, подбирая самые важные слова.
— И нет. Не всю правду. Ни слова об амнезии. Ни слова о том, что вы не понимаете, что происходит. На вопрос «Как вы себя чувствуете?» отвечайте: «Я зол и хочу знать, кто за этим стоит». На вопрос «Как вам удалось выжить?» отвечайте: «Я защищался». Большего от вас не потребуется. Ректор будет говорить сам. Просто слушайте. А теперь идите. Я войду следом.
Его инструкция была чёткой и простой. Это был план. Короткий, но план.
Из глубины кабинета донёсся спокойный, низкий и очень властный голос:
— Не стойте на пороге, княжич. И вы, лекарь. Входите.
Голос не был громким, но он, казалось, заполнил собой всё пространство, вибрируя в самом воздухе. Он не терпел возражений.
Инструкция лекаря была как холодный компресс на разгорячённую голову. «Я зол и хочу знать, кто за этим стоит». Да мне и играть-то ничего не придётся. Я был зол. И я хотел знать, кто за этим стоит.
Всё встало на свои места. Этот ректор… он один из главных подозреваемых в моём списке. Он глава этого змеиного гнезда. Он наверняка связан с «отцом». Они в сговоре, хотят избавиться от неугодного наследника. И сейчас он устроит мне допрос, будет вынюхивать, искать слабые места.
Ну что ж. Посмотрим.
Приглашение ректора прозвучало как вызов. Я сделал глубокий вдох и шагнул через порог. Не как проситель и не как студент. А как человек, который пришёл требовать ответов.
Я вошёл и нарочито медленно, с лёгким пренебрежением, оглядел кабинет.
Он был огромен. Одна стена от пола до потолка была занята книжными полками, уставленными тысячами фолиантов в кожаных переплётах. Другая стена представляла собой сплошное магическое окно, за которым медленно плыли облака. Казалось, кабинет парит в небе. Посередине комнаты стоял гигантский стол из чёрного дерева, заваленный свитками, книгами и какими-то странными артефактами, вроде медных сфер и хрустальных призм.
И за этим столом сидел он.
Ректор Разумовский.
Он не был похож на портреты старых магистров. Седой, коротко стриженый, с аккуратной бородой-эспаньолкой. Его лицо было худым, аристократичным, с высоким лбом и пронзительными, очень тёмными глазами. Он был одет в строгую тёмно-фиолетовую мантию без всяких украшений. Он не выглядел могущественным магом из сказки. Он выглядел как опасный политик или глава спецслужбы.
Он не обращал на меня внимания, что-то быстро записывая в толстый гроссбух острым пером. Рядом с ним на столе стояла тарелка с булочками и чашка, от которой поднимался пар. Тот самый завтрак.
Я прошёл в центр комнаты и остановился, демонстративно не приближаясь к столу. Степан Игнатьевич вошёл следом и молча встал у стены.
Тишина затягивалась. Ректор продолжал писать. Это была явная игра, проверка на прочность. Он хотел, чтобы я заговорил первым, проявил нетерпение. Но я молчал, просто стоял и смотрел на него, излучая, как я надеялся, холодную ярость.
Наконец, не поднимая головы, он произнёс:
— Вы очень похожи на своего отца, княжич. Та же гордыня. Он тоже никогда не начинал разговор первым.
Он закончил писать, поставил точку, аккуратно положил перо и только после этого поднял на меня свои тёмные, ничего не выражающие глаза.
— Садитесь, — он указал на кресло, стоявшее перед его столом. — И поешьте. Вам нужны силы. У нас долгий разговор.
Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась абсолютная власть. Он не предлагал. Он приказывал.
Я смотрел на него, и его манера поведения вызывала во мне глухое, инстинктивное отторжение. Этот тип мне не нравится. В памяти всплыла картинка из прошлой жизни: мы, работяги, стоим в приёмной директора завода, чтобы подать коллективную жалобу на условия труда. Когда уже совсем прикипело. И тот директор в дорогом костюме вёл себя абсолютно так же. Высокомерно, спокойно, с той же уверенностью во взгляде, что он — хозяин жизни, а мы — просто шум. Так ведут себя те, кто считает себя выше других. И даже когда их задницы в огне, они до последнего пытаются сохранить лицо.
Я медленно, подчёркнуто медленно, подошёл и сел в кресло. Оно было из мягкой кожи и неприятно «обняло» меня.
Чёрт, а это неплохой ход, — пронеслось в голове, когда я увидел тарелку с булочками. — Заставить меня есть здесь, при нём. Чавкать, как провинившийся школьник. Я сразу становлюсь мелким и уязвимым.
Я едва заметно вздохнул, собираясь с мыслями. Нет. Я не буду играть по его правилам.
— Спасибо, господин ректор, — я намеренно исказил его обращение из прошлой жизни, но оно прозвучало на удивление к месту — холодно и официально. — Я не голоден.
Я посмотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Давайте приступим к разговору. Нам есть что обсудить, и это гораздо важнее набивания желудка.
