Железо полностью

О нас саг не слагают. Мы люди малопочтенные.

Блестящие военные ведут великую войну, сцепляясь в космических далях гигантскими флотами. Мирные граждане работают на своих мирных работах. Кто строит, кто лечит, кто учит, кто управляет умными машинами на производстве, кто торгует полезными товарами.

А мы собираем мусор.

Муниципальные работники там, на поверхности планет, в общем, наши коллеги. Но они нас тоже недолюбливают. Они-то — добропорядочные гражданские служащие. Постоянное место работы, униформа, значок на рукаве, достойная заработная плата. Профсоюз, в конце концов.

Мы — дикие.

Переплавка на Лаоре работает автоматически и принадлежит государству. А сбор металлолома отдан на откуп частникам.

Нам.

Мы летаем на разномастных корытах, собраных из хлама или купленных по случаю на армейских распродажах неликвидов. Наш хлеб — искореженное железо, остающееся на полях сражений. Мы вьемся поодаль, ожидая, когда отгремит очередная битва и можно будет ухватить в клюв и отволочь на Лаору свою добычу.

Мы — стервятники.

За это нас и не любят.

Понимают прекрасно, как мы нужны: должен же кто-то разбирать висящие поперек навигационных коридоров и транспортных трасс обломки разбитых военных кораблей. Иначе скоро не протолкнуться будет. Война-то продолжается. Стрельба-то не прекращается. То тут, то там.

Железо, болтающееся в окрестностях планеты, в пределах установленной межгосударственным законодательством зоны влияния, конечно, принадлежит этой планете, и тут уж она сама высылает уборщиков. Если может, конечно. Если не может — объявляет свободную охоту. Или собирательство? Ну, словом, отказывается от своих прав в нашу пользу. А все, что в нейтральном пространстве, и так ждет того, кто придет первым и возьмет.

Нас.

Внимательнее нас за ходом войны следят только военачальники. Рядовой и средний офицерский состав летит, куда пошлют, не особо задумываясь, зачем и почему: дан приказ — исполняй. Стратеги прикидывают, каковы тенденции на фронтах, куда потянется противник и на какой орбите его ждать.

Мы тоже.

Они подерутся — мы немного разбогатеем.

Хотите знать, где вскоре ожидается сражение? Зайдите в бар мусорщиков. Если сумеете вызвать доверие, вам расскажут точнее, чем в генштабе. Ну, если вы, конечно, вероятный конкурент, ничего не узнаете. И так слетится целый рой со всей звездной системы, да и из соседних набегут.

У них там тоже есть свои Лаоры, и плавильные печи облизываются в ожидании металлолома.

Когда-то, пацаном еще, я читал в историческом романе, как за армиями рыцарей, закованных в доспехи, летели вороны, ожидая лязга мечей и стонов раненых. О чем была та история — за давностью позабыл, а вот ворон этих вспоминаю. Теперь я тоже такая ворона. Или ворон? В общем, падальщик.

Я живу с чужих трупов.

Ну, собственно, и трупы в прямом смысле этого слова — тоже часть нашей работы. Малоприятная, прямо скажем, но не очень существенная. Чаще всего крейсера разбиты в такой хлам, что тел там не остается. Пока доберешься до него — расплывутся по космосу. Кто не выгорел до пепла. А все же проверяешь. Если удастся подобрать какие-никакие останки — в мешок. На Лаоре в морге примут и будут разбираться дальше — кто таков, есть ли родня, которой уже сообщили, что погиб, и которая уже заказала кенотаф на армейском кладбище. Смогут выяснить, кто и чей, — кремировав, передадут близким. Не смогут — все равно кремируют, только захоронят в общей могиле с прочими неопознанными… или развеют? Не знаю. Это уже не наша забота. Но бросать тело не принято.

Некоторые, конечно, бросают. Таких сторонятся.

Пусть, по общему мнению, мы делаем грязную работу. Но эти вовсе без совести. Этих терпеть не можем даже мы, отребье вселенной. Мусорщики.

Моя "Красотка" — своенравная девчонка. Хотя в документах и на борту написано: "Pretty Girl", зову я ее чаще всего пацанкой, иногда — стервой, иногда — дурехой или дурочкой, однако остерегаюсь обзывать дурой. Она может обидеться и взбрыкнуть.

Дай ей волю, она бы только красовалась и ничегошеньки не делала. А я, угнетатель чертов, гоняю ее в хвост и гриву. Бедняжка.

Я зарабатывал на нее пятнадцать лет. Десять лет летал младшим напарником у Тикки Легранжа, пока не скопил денег на реактор. Остальное было куда проще, и все же полная оснастка и доведение до рабочего состояния потребовали еще пяти лет. Когда я наконец вывел на борту ее имя и выбранную для нее эмблему, счастью моему не было границ.

Ребята смеялись, узнав, как я назвал корабль. Еще громче они засмеялись, тыча пальцами, когда увидели рядом с названием цветок, тщательно скопированный мною из ботанической энциклопедии. "Это что у тебя, Чубака? Пропеллер? А почему розовый? Парни, гляньте, у Чубакиной "Красотки" розовый пропеллер!" — "Где? Неужто в заднице?" — "Нет, на боку. Но все равно смешно!" — Я терпеливо объяснял, что это цветок, такая порода роз. Очень терпеливо. Первый хук пошел в ход через целых пятнадцать минут.