Нам было скучно. Сейчас на прогулочной палубе пассажирского транспорта не было никого, кроме нас. Можно было сесть на любой диван, подойти к любому иллюминатору. Во время маневров космолета иногда появлялся голубой краешек планеты – освоенного мира, в котором нам предстояло отныне жить. Предложение послужить на Водавии еще сезон-другой мы отвергли категорически.
Нерадостным оказалось наше возвращение с войны. С Водавии летели разбогатевшие штурмовики и пехотинцы, пилоты, операторы-танкисты – все гордые, довольные собой, полные надежд и предвкушений. Их ждала сытая и беззаботная жизнь с новым холо.
Мне и Щербатину гордиться было особо нечем. В награду за научный подвиг нам оставили наше первое, «инвалидное» холо, хотя мы уже не были инвалидами. А может, не в награду, а просто из жалости. Впрочем, плевать мы хотели на холо и на все свои боевые заслуги, вместе взятые. Главное – убраться подальше от водавийской мясорубки.
– Все не так уж плохо, – неожиданно изрек Щербатин.
– О, да!
– Да ладно тебе юродствовать. Мы не просто выбрались живыми, мы получили холо. Теперь ты и я – граждане, у нас есть права. Нас пустили в этот мир, и он наш по праву, по закону.
– Жаль, мир еще не знает, что он наш.
– Не будь занудой. Мы прошли через испытания – и вот она, награда. Замечательный звездолет мчит нас с войны навстречу мирной жизни. Планета рукоплещет победителям. И у нас первое холо...
– Первое холо – оно, конечно, лучше, чем ничего.
– Ты просто не понимаешь, что теперь ты гражданин. Вот скажи сам себе – я гражданин.
– Я гражданин, – сказал я себе. – И что?
– Все! Теперь можешь сам себя уважать. Можешь идти к намеченной цели, для этого здесь все условия.
– Щербатин, я не имею цели. Я надеялся, ты меня до нее доведешь.
В этот момент край планеты вновь показался в иллюминаторе. Щербатин прижался лицом к толстому холодному стеклу и умолк, разглядывая скрытые дымкой материки и океаны. Я тоже подошел, чтобы взглянуть получше на наш новый мир. А впрочем, что смотреть? Планета как планета.
– Как мы тут выдержим? – вздохнул я минуту спустя.
– А что тебя смущает?
– Не знаю, Щербатин, как сказать. Предсказуемость. Ходьба по линеечке. У меня такое чувство, что я поселяюсь в огромную зону строгого режима, где мне не положено ничего лишнего.
– Ну и запросы у тебя, Беня, – хмыкнул Щербатин. – Свободы ему мало... Где ты такое видел, чтобы тебя кормили, одевали, свежие носки выдавали, и при этом делай, что хочешь. Хоть в потолок плюй, хоть на голове ходи.
– Вот я и говорю, как в тюрьме. Кормят, одевают...
– Кто бы тебе дома такую тюрьму обеспечил? Сидел бы небось, писал стишки – и никаких забот.
– Это верно. И все-таки дома не так. Дома даже нищий попрошайка может выбрать – курить ли ему «Беломор» или шикануть и разориться на «Яву» с фильтром. А здесь, как в трубе, ни шагу в сторону. Положен тебе комбикорм – вот и жри его, пока не дослужишься до приправы.
– Зато этим комбикормом ты обеспечен пожизненно. И не боишься, что умрешь с голода или останешься без курева. Уверен, что это хуже?
– Не знаю. Может, для всех этих галактических бедуинов и лучше. Они, может, дома совсем голодали. А для нас...
– А чем мы от них отличаемся? Ты так и не уяснил, Беня, что мир един в своей сущности. И наша матушка-Земля по большому счету мало чем отличается от всей Цивилизации.
– Ну не скажи.
– А вот и скажу. Представь, что приехал ты в Америку или хоть в Германию. Сначала ты никто и живешь скопом вместе с китайцами, мексиканцами и прочими ловцами счастья. Получаешь пособие, лишь бы не убивал и не грабил. Вот ты устроился мусорщиком и уже можешь позволить себе свою комнатку. Потом начинаешь торговать пирожками, богатеешь, открываешь дело. И вот у тебя уже свой дом, машина, ты можешь полчаса в день проводить в баре. А рядом в таком же доме живет сосед, у которого такое же дело. Богатеешь еще – переезжаешь в другой район, к себе подобным. Те же самые холо, только границы чуть размыты.
– Ну видишь – размыты.
– Потому что мы несовершенны! Беня, будь уверен, границы станут прямыми и четкими. Чем цивилизованнее общество, тем усерднее оно делит себя на клеточки. В каждой клеточке по человечку. Каждый себя осознает частью целого и уважает. А иначе, как блюсти порядок, как кормить всю эту ораву? А нужна еще и надежда на счастливые перемены, и, стало быть, следует предусмотреть переходы с одной клеточки на другую. И весь этот шахматный порядок должен держаться естественным путем, а не на полицейских штыках.
– А кстати, тут есть полиция? Мне просто интересно, с какого холо меня нельзя будет стучать дубиной по спине?
– Может, полиция есть, но роль у нее небольшая.
– Никто не ворует, не грабит? Все только созидают?
– Ну а что ты украдешь? Денег ни у кого нет. Драгоценности – абсолютно без толку. Что еще, красивые штиблеты? С тебя их снимут, тебе не положено.
– А вкусную еду?
– Ты за нее готов рискнуть будущим? Да и не дойдешь ты до вкусной еды, перехватят, как только на чужую линию наступишь.
– Значит, все-таки есть полиция.
