Я повернулся и посмотрел на Габриэля. Было хорошо понятно, что он мучается от боли. Я произнес довольно грубо, что было неожиданно для меня самого:
- А я и не говорил, что у меня болит голова. Вот тебя она, кажется, прямо убивает. - Габриэль никак не отреагировал, а я, осознав, что произнесенная мною фраза была больше похожа на упрек, попытался исправить свою ошибку и проговорил более сдержанно:
- Кажется у меня где-то есть обезболивающее. - я оставил в покое кофеварку и прошел через кухню, чтобы найти таблетки для Габриэля. Когда я проходил мимо него, он внезапно схватил меня за плечи и глядя на меня со слезами, которые слегка увлажнили глаза, тихо произнес:
- Почему так больно? - Это немного удивило меня и на какое-то время я просто застыл на месте, не понимая, что происходит. Габриэль опустил голову вниз, отпустил мои плечи после чего обнял меня, чем удивил меня еще больше.
- Почему так больно? - повторил он. Я аккуратно обнял его в ответ и мне стало одновременно неловко и тепло. Эта страшная головная боль сделала из некогда уверенного в себе человека нечто похожее на обиженного ребенка и, прижав его к себе, я впервые почувствовал то, что мечтал почувствовать многие годы: любовь и трепет к собственному ребенку. Я расстался со своей первой женой именно по этой причине: она наотрез отказывалась заводить детей. Каждый раз, когда у нее случалась задержка, она устраивала мне скандал. Я терпел это, несмотря на то, что отсутствие желания иметь от меня детей у женщины, которую я любил, медленно убивало меня.
Я любил ее и не мог сказать что-то вроде “Нам нужно расстаться” или “Уходи”, поэтому я поступил так, как поступает существо абсолютно лишенное чувства собственного достоинства: я перестал по вечерам встречать ее с работы, я практически исключил общение с ней, я перестал вместе с ней есть и я перестал делить с ней одну кровать, закрываясь каждый вечер в небольшой комнате и выключая в ней свет. Наконец на третий или четвертый день моего жалкого протеста она сама сделала мне предложение:
- Мы расстаемся? - И когда я ответил “...раз уж тебе больше нечего мне предложить”, что прозвучало максимально жалко, я услышал ее последнюю фразу, которую она напоследок швырнула мне, выходя из моей темной комнаты гордой походкой: “поступок достойный мужчины”. За ней последовали еще какие-то слова, которые для меня были не больше чем шум, смешивающийся со звуками, издаваемыми соседями и разношерстной публикой за окном: для нашего района это, в основном, были бродяги и алкоголики. В тот вечер я плакал потому, что понимал насколько я убог, однако делал это сквозь смех, точнее сказать легкую улыбку, которая была вызвана облегчением, наступившим после того как я услышал последнюю и как оказалось, желанную фразу.
Моя вторая жена разделяла мое желание иметь детей и жить как среднестатистическая счастливая семья. Мы много думали о том как сделать это максимально правильно, все время со страхом наблюдали за теми парадоксальными вещами, которые постоянно происходили вокруг нас: с одной стороны у вполне состоявшихся семей, чаще всего, к сожалению, случалось несчастье: детки рождались неполноценными или же им ставили страшные диагнозы вскоре после рождения, с другой: дети, зачатые по пьяне, случайно, от двух абсолютных отбросов, биомусора, непонятно ради чего поглощающего кислород, время и пространство, были абсолютно здоровыми. Они могли бы прожить долгую счастливую жизнь, но им суждено было оказаться в детдоме или на улице. Вторые умирали в первые недели, дни или даже часы своей жизни, первые же по прошествии пары десятков лет также спивались и занимались производством нового бесполезного организма на грязной картонке в алкоголической нирване, под властью проклятых инстинктов, точно также как и несколько десятков лет назад делали их родители.
Мы готовили наши организмы с максимальным трепетом, терпением и настойчивостью. Чего стоило отказаться от одного алкоголя или всей этой проклятой и дьявольски вкусной вредной пищи. В итоге у меня стали шалить сосуды, а попытки вылечить их временно отключили основной орган, ответственный за производство детей. Отключен он был, как потом оказалось, временно, но этого времени хватило для того, чтобы я остался в одиночестве во второй раз.
Я стоял, обнимая Габриэля и по моим щекам текли слезы. Я обнимал своего неродившегося сына. Мне жалко было больных детей и я вспомнил как много детей болеет и умирает прямо у меня под носом и как я хотел помочь каждому из них, но так и не смог расстаться ни с одной купюрой, да что там, даже монетой в пользу чьей то жизни. Сейчас, стоя в обнимку с Габриэлем, человеком, с которым мы напились этой ночью как свиньи и заблевали весь пол коридора, я дал самому себе клятву, что если я заработаю хотя бы какие-то деньги на своем лживом искусстве, я спасу, во всяком случае изо всех сил попытаюсь спасти хотя бы одну жизнь. А если так произойдет, то эта проклятая бессмысленная мазня обретет смысл и для меня тоже.
21 Влюбленные тинейджеры
