Остановка. Вскочивший протискивается в вагон. Трамвай заворачивает на Светланскую. Мелькают витрины магазинов, в его зеркальных стеклах, отражаясь в обратном движении.
Смотрит: что это?
Сразу не смеет поворотить головы, — оглядывает осторожно, не торопясь, публику вокруг… успокаивается, и потом, незаметно, медленно двигается к передней площадке вагона.
Остановился — смотрит: — бритая голова, загорелая шея, защитный френч…
— Фу, чорт возьми, тот самый, что на фронте из палатки сшил, — думает…
Рука загорелая, черная — держит газету.
На переломе, под пальцем заголовок:
КОНЕЦ АРМИИ ЛАЗО.
Впился, читает:
«Нет армии Лазо…
Разбита, разбрелась — уничтожена.
Он, один, всеми покинутый, — даже своими, — ушел в тайгу… Быть может, умирать.
А его банды, раскинувшись по окружным деревням, грабят, насилуют и…»
…И что же…
«Большевики не умели воевать вообще: это была пьяная, разнузданная, дезорганизованная масса…
Но Лазо — надо отдать ему справедливость, хотя он и наш враг, — был единственный талантливый полко… самый серьез… наш про…»
…пальцем на заголовок, а сам говорит вслух, читает:
«Конец армии Лазо»…
Бритая голова чуть откинулась, но не поворачивалась…
Жжжиии — шшии…
Публика шатнулась, и пассажиры волной к дверям…
Шш-шиии — трамвай стоп:
— Мальцевский базар, станция второму участку — кондукторша.
— На Абрекинскую, здесь слезать, да? — бритая голова кондукторше.
Та кивает головой.
Встает, прячет газету в карман, выходит последним.
Идет в сторону экипажа, а впереди — тот самый, который… Догоняет — поравнялся. Идут вместе.
Шопотом:
— Спускайся направо, к бухте, — подожди у доков…
Разошлись…
«Конспирация», подумал каждый: правильно, хорошо сделали…
Но на углу, у экипажа, дымит папиросой человек — под фетровой шляпой не видно лица — военный американский костюм — на ногах обмотки и желтые остроносые ботинки.
На повороте бритый заметил что то — и быстро, бегом к бухте. А там — сел на каменный парапет.
Вытащил газету. Закурил папиросу.
Ждет.
— Что этому «американцу» надо? — думает… Заметил, как тот спускается к нему — шпион.
Одним глазом в газету, другим на него…
Подходит, и:
— Николай, здорово! опять с тобой встретились… ловко, совсем не ожидал…
— Ну, и я тоже.
— Похоронил уж я тебя совсем…
— Как многих других…
— Да…
Замолчали.
И картинами проходят десятки, десятки лучших товарищей, погибших там, в тайге.
… — Ты знаешь, Александра Николаевна здесь…
— Жена Яковлева?..
— Она самая… — Она здесь, как большевистский Калита, собирает раздробленные силы. Сегодня, как раз, должно быть первое организационное собрание сибиряков и здешних, приморцев…
— Где? когда?..
— Все скажет…
— Почему ты в американском? Я уж подумал — шпион. — И Николай смотрит, ждет.
— Хо-хо… Ловко, брат, и не придумаешь лучше… — И Ильицкий весело добавляет: — у американцев служу… в штабе…
— Да, действительно, хорошо…
— А Ольгу Лазо видел? — опять Ильицкий.
— Нет еще, но я здесь близко подошел к местным… — Знаешь маленькую Ольгу и Танючку?..
— Нет.
— Ну, узнаешь… Так вот, через них. А к Раеву у меня была явка от Краснолобова… Да, а сам он где, — ты знаешь?
— Краснолобов? Нет… Как расстались там, на Зее — так с тех пор и ничего… И об Яковлеве ничего не слыхал.
— И Александру Николаевну…
Шорох по гальке. Оглянулись.
По виадуку спускалась она.
Быстро подошла.
— Я заметила — за вами смотрит какой то американец в шляпе, — разойдемся. Вот вам пароль и адрес. Время собрания — одиннадцать ночи.
Уходя:
— Ольгу видела — тоже придет…
Но уже поздно: успела уйти только она, как шляпа из- за угла — тут…
Николай быстро решает:
— Я купаюсь… ты поезжай на шампуньке в Гнилой Угол… Одежу забери, — там встретимся.
Ильицкий еще плохо соображает, как и что… Но уже быстро — к шампунькам.
Слышит — булькнуло за спиной… Не оглядываясь, идет.
А Николай далеко вынырнул и мерными широкими взмахами поплыл через бухту Золотой Рог, сверкая бронзой точеной головы и загаром плеч.
— …А здорово мы его обтяпали… — во всю, не может удержаться, хохочет Ильицкий: — ведь он не знал, сначала, за кем идти, а потом решил — за тобой; искупается-де, мол, и вернется, все равно голый не убежит…
— Малость ошибся… — выдыхает Николай; улыбается и часто дышит. — Устал…
— Здорово устал?
Николай закрывает глаза, кивает…
Вытянулся на траве, жмурится на солнце — блестит тело каплями соленой морской воды.
Опять покатился смехом Ильицкий:
— Вот то будет шпик искать твое белье! — можно сказать — укараулил!..
И опять хохот Ильицкого…
— Ты ему счет представь, — сквозь смех.
— Счет… — и Николай упруго вскакивает и начинает одеваться.
И тоже присоединяется к Ильицкому.
Оба смеются.
Смеется и бухта осенним солнцем…
Весело… солоно…
Хвостик солнца через окошко зайчиком по стене. По старым олеографиям из «Нивы». По канареечке в клетке: ти-и-и-уик-уик!
— Ззззз… ззиннн… дзинззз… — бьется об стекло ошалелая муха.
Потом перелетает на диван. Долго сидит на чьем-то носу и чешет лапки. Наконец, спускается в рот, спящего на диване Резникова.
— Гммм-аааххх а-ах — лежащий делает гримасу — и выплевывает непрошенную гостью.
Прислушивается: не стучали-ли? Все спокойно.
