Другой с быстротою кошки вскарабкивается на верхнюю полку, втягивает ноги и лежит, не шевелясь.
Тетя Варвара подходит к окошку и улыбается во всю ширь своего добродушного лица.
— Родненькие, куды ж это вы? Никак нас на тот свет отправить хотите?
Партизаны улыбаются.
— Не твое дело, тетя. Знаем, что делаем.
В американском штабе Ильицкому работы по горло. Главное дело — переводы всяких телеграмм. А от знакомых сотрудников штаба — сколько новостей, конечно, по секрету.
Вот сейчас он держит в руках пачку копий телеграмм, расшифрованных сегодня. Читает:
…
Ильицкий не может сдержать улыбки, читая последнюю фразу.
— Ха-ха! Безусловно уже второй год. Придется вам еще подождать.
Он перебирает дальше телеграммы.
Стучат.
— А ну, кто там?
Открывается дверь, и в комнату входят обе Ольги.
— А! ласточки! Что это у вас вид такой обиженный?
Обе сразу: — Ты знаешь, Штерн и Снегуровский убиты.
— Ха-ха! Это слух.
— Как слух? Это напечатано в газете.
— Все равно. Не верьте. Вот вам, читайте.
Он показывает им расшифрованную телеграмму.
Лица обеих девушек проясняются. Только маленькая Ольга недоверчиво:
— А ты нас не надуваешь? Это настоящая телеграмма?
— Ну да, настоящая. Это же от их шпионов. Те-то знают получше газетчиков.
Ольга опять:
— А вдруг не знают?
— Ах, ты неверующая! Я сегодня же видел Татьянин-скую попадью. Она привезла пакет для Ревкома. Все в сопках живы и здоровы. Схватили Пьянкова заложником…
Маленькая Ольга уже не слушает. Большую за руку.
— Бежим!
— Куда?
— Ребятам рассказать, а то все носы повесили, не умеют храбриться, когда надо.
— Ну, идем, идем.
Она сама бы не прочь кричать, чтобы слышал весь Владивосток:
— Штерн жив!
Подбоченился, заломил шапку, оперся крепко на берданку и затянул Грицко…
…Затянул, заходил заунывную про вольную волюшку Каспия, про золото степей, — да про Дон, да про ратную Сечь…
…И поет, катится бархатом тенор Грицко — все про вольную Сечь, да про вольную вольницу.
…Весело, удало, хорошо партизану Грицко, опершись на берданку, козырем выводить, запевать перед дивчатами, перед хороводом.
…И плачут, и разливаются по вишневым кустам, вишневыми пахучими голосами дивчата в деревне Вишневке…
Уже давно ночь. Но крепок смоляной запах тайги, и вечеряют партизаны с дивчатами деревни Вишневки.
Кругом, хороводом ходят… А то вон сидят на поляне кружками и поют, поют…
Дивчата вплели в волоса веночки и скалят белые зубы-смехом вкрадчивым, задорным дышат их пунцовые раскрытые, жадные губы, — блеском серых глаз заволакивает партизанское сорвиголовье, сердце ухарское, парняцкое…
И ребята не остаются в долгу — крепко мнут медвяную, таежную, упругую девичью грудь… Партизанской хваткой берут они дивчат и весело до утра, до белесых туманов на сопках они целуются по кустам… И смехом медвяницей шумят вишневые кусты в деревне Вишневке, завороженной круторогим серебряным месяцем.
Это партизанский отряд отдыхает между боями — гуляет…
Но заставы чутки по-прежнему и не гуляют…
Там идет тихий разговор, простой, крестьянский:…вот победим, а там отдых и спокойная своя жизнь, и на свободной земле, и свой легкий и радостный труд…
— Но чу?.. — насторожилась застава.
… — По переду Дорошенко…
И топот копыт вместе с голосами доплыл.
— Э-э!.. Наши из-под Черниговки… — Начальник заставы спокойно опять ложится в кучку партизан и продолжается разговор.
Это возвращается Иван Шевченко со своей кавалерией с лихого набега.
И оттуда слышно — все ближе и ближе доносится:
… — А по…
… — А по заду Сагайдачный…
Что им до жинок, когда здесь так много дивчинок — и всякая — крепкая, как репка… таежная, смоляная… Одно слово — партизаны, вольница!..
И тянет с сопок и дышит смоляными запахами ночь — таежная, густая, звучная… Такая же звучная, как меткий выстрел партизанского карабина.
Далеко за полночь.
Шамов заканчивает последнюю фразу воззвания к колчаковским солдатам:
