В комнате Ильицкого в американском штабе Ольга. Разговор вполголоса:
— Майор Ходжерс остался очень доволен переговорами. Буржуи братаются с партизанами.
— Интересно, что из этого получится.
— О! Американцы всегда умеют оценить положение. Они…
Кто-то, легко постучав, открывает дверь.
— Простите, мне к генералу Грэвсу.
— Генерал только что уехал… — Ильицкий не договаривает. Вошедший в упор смотрит на Ольгу. Ольга на него. Потом:
— Андрей!
— Ольга!
— Вот неожиданность!
— Откуда?
Они пожимают друг другу руки. Ольга к Ильицкому:
— Это Дроздов, мой земляк. Будь знаком.
— Что же вы тут к генералу Грэвсу? — с удивлением спрашивает Ильицкий, пожимая протянутую ему руку.
Дроздов наклоняется к обоим и полушепотом:
— Дела ВЧК.
— А! Вот оно что. Как же вы познакомились с генералом Грэвсом?
— Через Таро. Я с ним тяну тут волынку насчет одного документа.
— Документа? — восклицает Ольга.
— Да. Документа, касающегося белых. Одна половина его уже имеется у меня, и я хочу при помощи японцев разыскать другую.
Ольга порывисто хватает его за руку.
— Значит, человек в маске это ты?
— Откуда ты знаешь?
— Один наш парень тебя уже выследил. Вторая половина документа имеется у него.
— Как? В самом деле?
— Да, да.
— Тогда нечего мне тут с Грэвсом возиться. Едем к твоему парню.
Все в восторге: наконец-то тайна документа будет раскрыта.
— Сколько у вас Кимов, — оборачивается Штерн, передавая приказ начальнику Корейского отряда.
— Много, товарищ Штерн! — Тот улыбается.
— Как у нас Ивановых, — смеется Баев.
— Дрались вы хорошо, товарищ Ким… — Штерн повернулся к нему совсем, — как настоящие партизаны-революционеры… Только… учить вас надо, дела военного совсем не знаете…
— Верно, товарищ Штерн…
— Ну, дело поправимо — я вам инструктора дам. А вот насчет политического просвещения вы уж сами как-нибудь наладьте работу, а с чем не справитесь — вот вам верный помощник… — Штерн на Баева.
— Я уж сговорился с товарищем Харитоновым.
— Ну, и хорошо.
— У нас это дело теперь наладится… — Ким запнулся.
— А что? — Штерн на него.
— Один кореец из наборщиков достал нам шрифт… — бронза Кимовых скул засияла: — газету свою будем выпускать…
— Хорошо… Только откуда этот кореец, наборщик?..
— Из Владивостока… Да и в Сеуле он работал, свой.
— Надежный?
— Совсем… Я даже явку на его брата в Никольске устраиваю…
— Ну, твое дело…
Губы младшего Кима оттопырились, и за кисточкой, обмакиваемой в тушь, они то раздвигаются, то вытягиваются, описывая соответствующие эллипсы и дуги такие, что ложатся на лист корейской партизанской газеты. Ким младший ее иллюстрирует карикатурами на японцев…
— У-у, макака… — выдувает Ким из трубообразно сложенных губ. А потом:
— Не нравится мне Цой… — тихо по-корейски добавляет он. — А ты его еще назначил начхозом отряда…
— Он дрался с японцами, как пантера… Что ты на это скажешь? Он принес нам типографию… — разве это мало?
— А все-таки… что то он не умеет глядеть на солнце…
— Ты очень недоверчив, брат.
— А разве это плохо?..
— Знаю…
— Когда среди наших бедных рабов столько предателей…
— Знаю…
Цой дрожит, прижимается к пряслу — глаза мутнеют, и где-то внутри их чуть блеснул свет и потух… — боком протискивается в калитку и пропускает мимо себя телегу, на которой сидит возница отца Павла. — А потом вдруг как-то неожиданно кричит:
— Эй, ты, слепой. Что не смотришь… — и к вознице — толкает его кулаком в грудь, потом дергает его и, покрутив еще рукою в воздухе, плюется.
Тот выезжает из двора анучинского попа и спускается в долину на Никольский тракт.
Цой идет к отцу Никодиму.
— Моя нада вози хлеба… — кричит он попу в окно со двора, — телега нада… штаба приказал… — бери моя…
И идет под навес к дрогам.
Поп раскрывает рот и хочет выругаться совсем не по-святому, но чья-то мягкая ладонь ему на рот….
— Успокойся, отец Никодим… за терпение бог воздаст вам сторицею, — отец Павел сзади.
— Угу… Э-э… — урчит отец Никодим, ничего не понимая.
А за околицею, уже на тракту, далеко за Анучино, возница копошится у себя за пазухой, а потом вынимает оттуда маленький комочек бумаги. Развертывает его. Читает. Злобный огонек в глазах, а глаза в сторону Анучино…
— У-у… боршуика! — сжимает кулак возница.
Это — капитан Нао.
— … Доехав до станции Куаньченцзы, ты пройдешь в поселок и в опиокурильне Тына увидишь нашего брата Пэ-и.
Пусть он едет дальше в Сеул, — закончил Ким инструкцию посланцу корейского партизанского отряда.
Ким встал, достал из походной сумки сверток и вынул из него корейские туфли.
— Одень. А в Куаньченцзы отдашь их Пэ-и. Пусть в них едет. Теперь иди.
Лю — посланец — утвердительно кивнул головой, одел туфли и вышел.
Ч-чах… ч-чаххх… чшшшш…
Дан-н-н…
Куаньченцзы. Пассажиры суетливо выходят из вагонов. У площадок стоят японцы, пытливо всматриваясь в каждое лицо.
Из вагона II класса выходит солидный японец, сыщики почтительно расступаются, а за японцем идет Лю, неся чемодан. Японцы, пропустив их, снова пытливо смотрят в вагон.
Лю оглянулся и презрительно сплюнул.
— Макака!..
