— Да, да, — соглашается врач, — это пройдет. — Он наклеивает пластырь на вспухшее место и удаляется.
Но полковнику становится все хуже и хуже. Час спустя его схватывают сильные судороги…
В очередном номере газеты:
«
Белые струи пара на белом фоне снежной равнины. А броневик, как черный дьявол.
Кононов и Баранов стоят спокойно у полотна и ждут.
Подойдя к ним, броневик останавливается.
Кононов и Баранов поднимаются в служебный вагон, прицепленный сзади.
— Фррршшшш, фррршшш — пыхтит паровоз. Броневик трогается и идет в обратном направлении.
А на передней площадке его вьется звездный полосатый флаг.
— Сигары?
И майор Ходжерс протягивает коробку.
Кононов и Баранов берут сигары с самым невозмутимым видом и, развалившись на кожаном диване, важно покуривают.
Гмм… чорт возьми! Их не удивишь. Они, кроме сигар, ничего в жизни не курили.
— Я должен сказать вам, господа — говорит по-русски Ходжерс, — что вы нарушаете наши условия: вы продолжаете портить путь. Зачем же вы рвете мосты?
— Нельзя. Борьба — отвечает солидно Ефим.
— Ну, поймите, что я охраняю этот участок… Ответственность на мне. На мостах я должен держать караулы. Если вы будете так действовать дальше, я принужден буду сопротивляться. Поймите, что меня могут отсюда убрать и поставить здесь японцев. Вам же будет хуже.
— М-да!.. Ну, а что ж нам делать?
Ходжерс нетерпеливо пожимает плечами.
— Не могу же я поставить к каждой шпале часового — бросает он дипломатично.
Партизаны улыбаются… Поняли.
— Представьте себе, господа, — продолжает Ходжерс, — что, предположим, завтра, предположим в четыре часа дня, проедет в своем поезде генерал О-ой под охраной броневика…
— Что вы говорите? — О-ой поедет? Неужели правда?
Майор досадливо морщится.
— Я говорю предположительно… Ну-с… А у меня на участке неспокойно. Мне же будет неприятно.
Кононов и Баранчик переглядываются.
— Хорошо, господин майор: мы мосты рвать не будем.
— Вот и отлично. Не хотите ли кофе?
— Можно.
Долговязый солдат ставит на стол поднос. На нем три стакана кофе и банка американского печения.
Быстро проглотив свой стакан, Баранов заявляет:
— Еще.
— Пожалуйста.
Напились. Долговязый солдат уносит поднос и пустую банку.
— Так вот — продолжает Ходжерс — относительно галет и обмундирования, которые я обещал вам прошлый раз, могу сообщить, что они придут послезавтра. Предупредите, где вам их удобнее выгрузить.
— Отлично. У нас к вам, майор, еще есть просьба — заявляет Ефим.
— А именно?
— Не можете ли вы нам уступить хотя бы один пулемет.
— У меня в распоряжении нет свободных. Я запрошу Владивосток… Может-быть, впоследствии… — уклончиво отвечает Ходжерс.
— Гммм… досадно. Ну, что ж, подождем.
Ефим смотрит из окна купе на станцию.
Ему весело. Здесь, в Евгеньевке, где столько белых и японцев, они, два партизана, сидят спокойно в американском броневике й беседуют с американским майором… Кофе пьют, сигары курят… Вот, дьявол!
— Ну, что ж… пошли? — говорит Баранов.
— Да!
— Не попадитесь — говорит майор — может быть, вас отвести?
— Не беспокойтесь. В этих костюмах нас никто не узнает.
Они одеты в штатском.
Прощаются с майором. Выходят.
— Надо скорей лететь в отряд — говорит Баранов. — Здорово это с О-ойем-то выходит.
— Да, иди… предупреди, — отвечает Ефим. — Пусть заготовят динамит.
— А ты?
— Мне нужно забежать… тут… в поселке… к знакомым.
— К знакомой, может-быть? — смеется лукаво Баранов. — У меня, брат, такая тут тоже есть. Сам забежать думаю.
— Ты наверно раньше уйдешь… Уж ты поторопись, Баранов.
— Ладно, чорт с тобой.
Поздно вечером Ефим возвращается из поселка по тропке в стороне от американских казарм.
Вдали мелькают фонари вокзала. Кругом ни души.
Вдруг Ефим слышит впереди чей-то голос и ругань.
Подойдя ближе, Ефим видит унтер-офицера американской военной полиции. Перед унтером — рядовой. Рядовой пьян… Он еле стоит на ногах.
Дюжий полисмен старательно ворует лавры своего покойного русского коллеги — зажав волосатый кулак, он тузит рядового по чем попало и осыпает его поднебесной бранью.
В этой брани целый ассортимент божественных и родительских слов. Русский и английский языки нашли точку соприкосновения.
Рядовой мотается под ударами из стороны в сторону и робко скулит.
— Стой! — подбегает Ефим — ты зачем бьешь солдата? Какое имеешь право?
Унтер оглядывается. Перед ним стоит тот самый большевик, которого принимал майор Ходжерс.
— Не мешайте — говорит унтер, довольно хорошо произнося русские слова — не ваше дело.
— Как это не мое? — кипятится Ефим — да он человек, или нет?
Взгляд Ефима падает на кольт унтера. Увесистый револьвер висит на поясе в кобуре, плотно притороченном ремешком к бедру.
