Говорили о войне. Поскольку никто, кроме Старика, в войне не участвовал, говорили всякую ерунду. МНС спросил у Старика, какое у него самое яркое впечатление от войны осталось. Перед самым концом войны, сказал Старик, меня подбили. Сел «на пузо» на полянке. Как я полагал, за линией фронта, у немцев. Как уцелели, одному Богу известно. Вылезли со стрелком, скинули парашюты, подожгли машину — чтобы врагу не досталась и чтобы немцы подумали, будто мы погибли, и не стали нас искать. И в лесок. На всякий случай решили облегчиться и присели под кустиком. Сижу, тружусь. Чувствую, кто-то смотрит. Подымаю глаза — немцы! Человек сто. Но стоят... с поднятыми вверх руками. Доделал я свое дело. Встал, заправился как следует. По-немецки я ни бум-бум. Спрашиваю по-русски: в чем дело? Среди них один нашелся, который по-нашенски кое-как калякал. Говорит, они хотят в плен сдаться. Вы что?! — говорю. Рехнулись?! До фронта километров десять. Как я вас отведу куда следует? Как хотите, говорит. Ладно! — говорю я. Будем пробиваться. Где оружие бросили? Тут неподалеку, говорит. Оружие взять обратно! — приказываю я. И будем пробиваться с боем! И пробились! Боя, к счастью, особого не было. Так, постреляли чуть-чуть. При нашем появлении все разбегались. Сверил положение по карте. Линию фронта вроде пересекли. Стали искать ближайщую воинскую часть — сдаваться. Никто брать не хочет, говорят — не их это дело. А за нами уже паника началась. За нами вдогонку чуть не целый полк бросили. Вышли мы все на шоссе, нашли кинутую повозку, сложили в не оружие и топаем себе в тыл. Наконец, нас догнали наши преследователи, окружили. Конечно наши. Я рассказал чем дело, а они не верят. Оказывается, пока мы летали линия фронта на двадцать километров продвинулась. И сел я на свою территорию. Когда разобрались, вся наша дивизия до слез смеялась. Меня сначала хотели судить. Но помиловали, учтя прошлые заслуги. Да и в плен целую роту привел. А главное, что спасло меня, — комизм ситуации. Командир дивизии сказал, что он никогда в жизни так не смеялся. А мне было не до смеха. И в самом деле, что тут смешного?
— Вам, научным работникам, еще сравнительно хорошо, — говорит Дамочка. — А каково нам? Нам любая вошь, если захочет, может испакостить всю жизнь. Когда я пришла на работу, с первого же дня меня почему-то невзлюбила одна сотрудница. И прицепилась, житья от нее нету. Каждый мой шаг замечает и делает замечания. И начальству доносит обо всем — сколько в туалете пробыла, какую книгу читала вместо дела, на сколько минут опоздала после обеденного перерыва. А сама...
— А ты фиксируй, что она делает сама, и тоже делай замечания и доноси, — говорит МНС. — Она мигом отстанет.
— Не отстает. Она тут давно работает, ей дозволено. У нее муж где-то пост занимает. А я никто. И вообще, я так не могу, как она. Придется, наверно, другое место искать. И что ей от меня надо?
— Слабые и убогие существа ищут еще более слабых, чтобы на них вымещать свою обиду за свою убогость. Ты беззащитна, она это заметила сразу. Уйдешь в другое место, там тоже найдется такая жалкая тварь.
— Что же делать?
— Терпеть. Не обращай на нее внимания. Делай по-своему. Эти жалкие семьдесят рублей ты в любом случае заработаешь.
— Легко сказать, терпеть. Это ведь по восемь часов каждый рабочий день. Когда она входит в наш кабинет, меня буквально трясти начинает.
— Ты говорила, что твой шеф тебе намеки делает. Переспи с ним, и проблема будет решена.
— Не могу. Противно. И для меня это вообще последняя человеческая черта. Если я переступлю ее, я буду презирать себя. Ты вот мог бы переспать со своей Тваржинской?
— Так ведь ей сто лет! И она не женщина, а сука!
— А если бы помоложе была?
— Не знаю. Я об этом как-то не думал. Впрочем, я и сейчас делаю нечто подобное для Тваржинской. Правда, это — книга. И она — мой шеф. Но все равно я мог этого не делать. Конечно, я продался ей за ломаный грош. А если бы я не согласился? Как говорил мне ведущий институтский кретин доктор Барабанов, конфлиртовать с начальством не следует. Между прочим, нам пора на обед, а я понятия не имею, где мы находимся. Прав был все тот же доктор философии Барабанов: надо было учиться ходить по квазимуту!
Пишу тебе,
как видишь, снова я.
Жалею очень,
что ты там осталась.
Здесь ты бы слушала
шального соловья,
Ничья собака здесь
к тебе бы приласкалась.
Здесь позабылись бы
и «голос», и «волна»,
И «сам», и «там»,
и прочие «издаты».
Забылось бы,
что ты всю жизнь должна
Сверять чужие
глупые цитаты.
У Студентов транзисторный приемник, и они постоянно слушают западные «голоса». В каждой передаче — обязательно что-нибудь о фактах террора, захлестнувшего Запад.
— Слава Богу, — говорит Универсал, — у нас хотя бы террору такого нет.
— У нас террор есть привилегия государства, —- говорит Старик.
— А вам известно, что эти «Красные бригады» прокоммунистические? Еще неизвестно, кто их финансирует.
— Зато у нас коррупция, блат, привилегии, карьеризм и прочее процветают.
