Жемчуга полностью

«Я играла, и мечтала что когда я вырасту: я буду летать. Я хочу быть птицей, чтоб взлетать (высоко-высоко). Я думаю, что каждый хочет взлететь: да так, чтоб не боло проблем. Но многие (птицы не могут летать) И мне очень жаль их. Один раз я видела что у птицы сломана крылышко. Я так плакала, и отнесла домой. И когда я хотела помочь ей… Она умерла. На столько я плакала, буто это был мой друг. Я его закапала. Я сильно плакала, за него. У меня сердце сжималось. Мне на столько было жалко».

Саша посмотрела на пирожное. Есть больше не хотелось. Почему она пишет ей? Почему она пишет ей это?

«А у вас тоже ведь была такое или не было?»

О господи… Отвечайте ей иногда…

«Да, было. Очень давно».

«А вы плакали? Я иногда плакчу…»

«Да. Плакала».

Пора это сворачивать, пора…

«Вы чудо! Вы чудесная женщина! Вы классная! Пусть у вас все будит хорошо. Потому-что. Плохо быть не можит».

Саша отключила Интернет, бросила телефон в сумку, оставила на столе сложенную пополам купюру, кивнула официанту и пошла к выходу.

Недоеденное пирожное осталось на тарелке одиноким куском древнего оплавившегося айсберга.

Во дворе перед окнами спальни рос клен. Саше он нравился. Было красиво летом, когда густая сочная листва тихо шелестела ночами в неподвижном городском воздухе или тревожно шумела под порывами ветра в грозу. Было замечательно в начале осени, когда листья каждый день меняли краски: наливались золотом, лисьим мехом и свекольным соком, – сияли, просвечивали под легкими слабыми лучами, а потом легко срывались и покрывали потрескавшийся асфальт ярким волшебным ковром. Но с потерей листьев становилось зябко, жутковато.

Голое обледенелое дерево бессмысленно скребло ветками по стене, и Саше казалось – оно пытается вскарабкаться к ней, в тепло, в сытое нутро человеческого жилища, где не страшно сломаться от стужи и жестокого северного ветра, где можно пережить бесконечную тоскливую зиму.

Ветер трепал клен. Дерево звенело осыпающимися льдинками, царапалось о кирпичи. Саша лежала в темноте и смотрела, как на стене острые длинные тени пляшут в алом свете вывески круглосуточного магазина. В руке мерцал телефон.

«…На столько я плакала, буто это был мой друг. Я его закапала. Я сильно плакала, за него. У меня сердце сжималось…»

«Знаешь, Лиза, в жизни такое бывает… Странно, что сначала это больно, а потом – нет. У меня тоже случай был в детстве… собака умерла. Самое главное, что я все живу, живу и не могу понять – по моей ли вине? И как так вообще случилось?»

Господи… Зачем все это?

Стерла.

«Знаешь, Лиза… Доброе у тебя сердечко. Не такое, как у других, как у большинства. Ты, наверное, не поймешь. Просто ты другая…»

Жуть просто, какой трындец! Набор сусальных штампов. Ты еще начни ей про уникальность впаривать, дура!

Стерла.

«Лиза, ты, главное, пиши, не стесняйся. Пиши, что хочешь. Хорошо ты пишешь. Иногда ошибки, но это ерунда… Ошибки – не главное. Я сейчас лежу в темноте, за окном холодно и дождь. А я читаю про твою птицу…»

Стерла.

Завела будильник. Посмотрела на пляшущие тени на стене. Все это пустое. Завтра рано вставать.

Утро есть сложный ритуал, моление и поклоны непонятному и строгому божеству – набор телодвижений, правильно и четко рассчитанных во времени, сложная звуковая композиция шумящей воды и звона чашек, тесное переплетение вкуса зубной пасты и кофе.

Саша выходила из дома свежей, умытой и бодрой. Ритуальное облачение, правильный макияж, выверенные взмахи фена, дыхание стеклянного пузырька на шею… Утро есть гимн. Жрицы утра знают свое дело.