Оттуда его уже слышно. Более-менее. Правда из-за воды разобрать слова выходит с трудом:
— А где? Куда дела?
Оглушённая всё ещё, Люба с болью смотрит на лужи с водой и принимается их вытирать, одновременно отчитывая Арктура:
— То есть ты всё время так говорил? Так тебя слышали другие? И ты об этом знал и не сказал мне? Нас же могут выгнать! Если тебя увидят, то сдадут на опыты, ты вообще это понимаешь? У нас принято уничтожать всё странное и выбивающее из нормы!
— У нас, — насмешливо… и неразборчиво звучит из-под воды. — Я здесь тоже. Мой народ может приходить. Мог бы, если бы мой дед ещё не запретил… А люди присвоили себе этот мир! Бусы где? Чем ближе они к тебе, тем проще нам говорить.
— Бусы? — переспрашивает она. — Дело было в тех бусах? Они у меня оказались случайно, и я их уже вернула!
— Кому, куда? Иди и забери!
Люба заканчивает с избавлением соседей снизу от воды, садится на пол рядом с бассейном и запускает в воду руку, будто чтобы что-то нащупать.
— Тогда это будет воровством. Я не могу. Ты мне лучше скажи, почему ты не удосужился сообщить, что это ценный артефакт, а?
— Думал, ты знаешь. И нет, не будет, я разрешаю тебе, — звучит уверенно и властно. — Это связано с морем, — всё же поясняет он. — Разрешаю. Ступай… Мне большого труда стоит говорить так, чтобы ты меня понимала сквозь воду и слышала… приемлемо.
И он вдруг целует её запястье.
Она с опаской убирает руку.
— Даже если я верну бусы каким-то образом, тебе нельзя будет говорить со мной не через воду. Соседи волнуются. Петь тем более нельзя!
— Я понял, — звучит снисходительно и сдержанно. — Всё равно лег…
Последнее слово почти полностью заглушается бульканьем.
— А если их на тебя надеть? — вдруг приходит в голову мысль.
— Мож…но прове…
— Ладно-ладно, поняла. Только не подведи меня и не нужно разводить мокроту. Будь поаккуратнее.
Хотя она уже выяснила, что ему что-либо без толку говорить, а потому понастелила тряпок у единорога.
— Отсыпайся, — шепчет хмуро. — Вот же ж задачка…
Тащить ребёнка в свой номер ни в коем случае нельзя, когда там русал в единороге!
До сих пор его поцелуй приятным касанием пульсирует на нежном запястье. Но об этом лучше не задумываться. Совсем.
Люба долго общается с откровенно психующей к концу смены Анитой. Приходится звонить Марине, чтобы она подтвердила, что подруге можно отдавать ключи. Алёшке нужно где-то находиться. Но не у неё, нет. У неё на русалочьем сленге в номере везде трусы валяются. Широкие такие, бугристые и чешуйчатые!
Со скрипом Анита всё же отдала ключи и принесла чашку кофе. Как раз к этому времени подвезли канючащего Алёшку. Он умудрился соскучиться по матери.
— Она очень хотела тебя встретить, милый, но лодка сломалась, но она совсем скоро приедет. Ты как? Устал, наверное? Спать хочешь?
Он мотает своей светленькой головкой, волосы у него, ну точно золотистая рожь, смотрит исподлобья синими глазищами и кривит губы. Ещё поди расплачется!
— Не устал, скорее спать устал. Поехали к маме, тёть Люба!
В ответ усталый вздох.
Но Люба быстро берёт себя в руки и улыбается.
— Давай позавтракаем для начала. Будешь английский завтрак?
— А это как?
Люба одаривает его улыбкой и пожимает плечом.
— Что-то вроде жареной сосиски, жареной картошки, яичницы и фасоли сверху.
Она запускает пальцы в его волосы.
— Еда для настоящих мужчин!
— Ого, — тянет он с предвкушением. — Звучит так, будто это очень много и сытно, и правда для мужчин. Для таких, как я, — кивает он. — Хорошо, давай. А потом к маме?
Люба заказывает завтрак и отводит Алёшку на террасу.
— Я же тебе объяснила, что она сама приедет через несколько часов. Понимаешь?
— Ага, — отзывается он расстроенно. — Но мне скучно. А когда кого-то ждёшь, время идёт медленно.
— А ты вообще не смотришь по сторонам?
Люба благородит официанта и пододвигает к Алёше тарелку с плотным завтраком.
— Мы ведь на курорте. Тут интересно. Приятного аппетита!
— Спасибо, — он принимается за еду, спешно и причмокивая, глядя вокруг таким взглядом, будто еду эту у него могут забрать. — Ну, — говорит Алёша, пытаясь прожевать очередной кусок, — идём?
— Куда? — приподнимает она бровь. — И ты бы это… жевал получше.
Сама она тоже ест, а то с такими приключениями начнутся обмороки.
Вот тебе и отпуск. Вот тебе и первоморье…
Алёша крутится на стуле, принимаясь жевать активнее, и вдруг с этого же стула плюхается на пол.
Ножка оказалась расшатанной.
— Ой… — ударяется он лбом о край стола. — Упал, — и с трудом проглатывает еду.
Любе самой больно становится при взгляде на него, но виду она не подаёт. А то испугает ещё, будет реветь…
— Дай посмотреть, — приподнимает его голову за подбородок.
Алёшка всхлипывает.
— Болит лоб. Страшно там? Что, сотрясение? — делает он большие глаза. — Что тут за стулья такие? Я не виноват, что такие стулья.
— Просто царапина. Пройдём мимо аптеки, куплю тебе спирта. Хорошо?
— Говорят, это вредно. Дядя Боря постоянно покупал. Ну, сосед наш, помнишь?
Люба ведёт его за руку к узким улочкам, где в одной стороне и аптека, и сувенирная лавка, и набережная.