Приветливо улыбнувшись маме, Барановский проводил её глазами, а потом заметно скис. С видом резко насытившегося человека он бросил вилку, отодвинул тарелку с недоеденным куском.
— Ну-у-у, я уже объяснял Сергею Анатольевичу, — вздохнул он.
— Сергея Анатольевича здесь нет. Но есть его жена, — стоящий за моим плечом Иван сейчас как никогда напоминал рыцаря на страже королевы. — И она хотела бы услышать, что вы пришли не с единственно возможным вариантом.
— Нет, ну, можно, конечно, попробовать уговорить кого-нибудь отказаться от своего мандата добровольно. Или скажем, если вмешается лично президент, ведь по новым законам тридцать членов парламента — назначаемые лично им должности, — засмеялся Барановский, словно это его так развеселило, что к нему вернулся аппетит. Он довольно облизал ложечку и полез в вазочку с вареньем. — Он может кого хочет уволить, кого хочет назначить. Тогда, спору нет, — причмокивал он ягодкой прозрачной от сиропа клубнички, — никто не посмеет возразить. Но, — поёрзал на стуле, — тогда вопрос встанет в половину суммы.
— А эти полсуммы на что? — спросила я как можно равнодушнее. Училась на ходу.
— На голосование. Когда прокуратура поставит вопрос о снятии юридической неприкосновенности, боюсь, не все захотят поддержать неизвестного им сенатора.
— Справедливо, — кивнул Иван.
— Ну, думайте быстрее, — Михаил опрокинул остатки чая в рот, выплюнул чаинку, бросил на стол салфетку. Встал и улыбнулся мне ласково. — Солнышко, можно тебя на минутку? Простите, Иван, мы по личному вопросу, — потянул он меня за локоток к выходу.
Я наивно подумала, что речь снова пойдёт о Моцарте.
Но, остановившись в глубине длинного коридора, он заговорил о Сашке.
— Солнышко, прости, что я тебя вмешиваю, — кашлянул Михаил, словно у него запершило в горле. — Но ты, наверное, в курсе, что Саша от меня ушла.
— Да, — как учил меня Иван, воздержалась я от пояснений, что, так и просились на язык: «Конечно, ведь она живёт у меня. И она беременна. И разводом занимаются юристы Моцарта».
— Ты не могла бы, — снова кашлянул он, — ни в службу, а в дружбу, организовать нам встречу.
И я снова чуть не выпалила: «Говно вопрос!». Но что-то меня остановило. Даже насторожило.
В этот раз не убедительный шёпот Ивана «не давай ему лишней информации», а заискивающий голосок самого господина Барановского, это его нетерпеливое переминание с ноги на ногу, суетливые движения, которыми он крутил на пальце обручальное кольцо.
— Я… Мне… — заикалась я. — Мне надо сначала поговорить с Сашей.
— Конечно, конечно, Солнышко, я понимаю, — кивнул он.
И так стало его жалко, когда он обречённо повесил голову.
При Иване он был агрессивно-важничающим, таким суетливо-храбрящимся, агрессивно подчёркивая своё привилегированное положение в этом доме, а, может, и вообще своё положение, значимость. Но сейчас я видела настоящую тоску. И неподдельную грусть.
Кто бы мог подумать, но я чувствовала то же самое. Только Сашка ушла от него сама, а нас с Сергеем разлучили. Но разве это важно: Михаил любил Сашку, я любила Мо. И разлука нас убивала.
— Миш, — я погладила его по плечу, первый раз так по-панибратски, — мне очень жаль.
Он ткнулся в моё плечо лбом и так тоскливо вздохнул, что у меня сердце оборвалось.
— Есть ещё вариант, — сказал он тихо. — Мне кажется, если бы ты поговорила с отцом, — он поднял голову. — Ведь он тоже действующий сенатор. То я мог бы…
— С отцом?! — перебила я. До меня доходило как до утки, что именно Михаил предложил. И буквально парализовало от ужаса, когда я поняла, что должна попросить отца отказаться от своего кресла в Совете Федерации в пользу Сергея. После всего, что он мне наговорил. После всего, что я от него услышала…
— Твой отец мне обязан, — пояснил Барановский. — И даже, не побоюсь этого слова, должен. Денег. Много. Он занял, когда покупал особняк. Но, если это поможет вернуть жену, я готов простить ему долг. Я даже сам с ним поговорю и предложу.
— А это может тебе помочь? — опешила я.
— Твой муж сказал, что вернёт мне жену, — невысокий, полненький, он взмахнул руками как упитанный лебедёнок с подрезанными крыльями, что не может взлететь, — если я помогу ему выйти. И я сделаю что угодно ради неё.
О, чёрт! Я выдохнула.
Чёртов Моцарт! Так вот почему он взялся помогать Сашке. Вот почему поселил её в свой блядский номер «1221». Вот почему приставил охрану. Он, как всегда, знал, или предвидел, что может сесть, поэтому подстраховался. Сашка пришла к нему сама. Но теперь он использует её как наживку. Как средство давления на Барановского.
И умело, надо сказать, использует.
Первый раз я не знала восхищаюсь им или ужасаюсь.
Первый раз не понимала радоваться, что он такой умный и хитрый, или возмущаться, насколько подло поступает. Или он знает секрет как заставить Сашку вернуться к мужу? Как заставить её полюбить этого некрасивого коротышку, для которого на ней сошёлся свет клином? Или, главное, всё же выбраться из тюрьмы, а там они пусть сами разбираются?
Я бы и дальше хлопала глазами, но в дверь позвонили, а мама крикнула из кухни:
— Солнышко, открой, пожалуйста!
