— Это что? — уставилась на мятый медный предмет.
— Пуля. Первая. Та, что расплющилась о стену. Её достали, после того как выключили фонтан, — пояснил Бринн. — Выстрела было два. Первый — когда крикнули «Снайпер!» Иван оттолкнул Моцарта, а меня прикрыл собой, и она прошла мимо. Особенность снайперской винтовки: «болтовка» стреляет одиночными. Снайпер после первого выстрела её перезарядил, ещё пару секунд ушло на то, чтобы повторно прицелиться. И тогда Моцарта прикрыла Эля.
— Ты специально, да, жадина? — вернула я ему шаверму, что встала теперь поперёк горла. А потом и пулю, похожую на паука с восьмью загнутыми скрюченными лапками. Мне не то, что держать в руках, смотреть на неё было больно. И страшно думать о том, как эти восемь смертоносных осколков превращали внутренности Целестины в фарш. Но не осталась в долгу: — Можно я спрошу?
— Я не буду говорить об Эле, если ты о ней, — буквально наступил Антон моей песне на горло, догадавшись, видимо, по интонации о чём пойдёт разговор.
— Почему? — расстроилась я. — Я же вижу: ты чувствуешь себя виноватым. Поделись со мной.
— Жень, это личное. Очень личное. Я не могу, — покачал он головой, на моё счастье, не став доедать. А то меня бы точно вывернуло. Завернул остатки в целлофан, прицельно метнул через открытое окно в урну. И ведь попал.
— А тебе есть с кем поговорить? — не сдавалась я, когда он снова начал тереть влажной салфеткой руки.
— Представь себе.
— С Моцартом? — усмехнулась я. — Тогда считай, что нет, об этом с ним лучше не говорить. Он просил напомнить тебе про уголовную ответственность за совращение несовершеннолетних и выкинуть эти глупости из головы.
— Что? Ты сейчас о чём? О Диане? — засмеялся он, словно об этом не может быть и речи. — Да у меня и в мыслях не было. Она же… вредная. И упрямая. И вообще я… она… маленькая, да, — смутился он, словно совсем не это хотел сказать и покраснел.
Чёрт! А ведь она и правда ему нравится, оценила я его красные уши, заалевшие даже в полумраке салона. Значит, мне не показалось. Зря Сашка думает, что ему нравлюсь я. Меня даже вдохновила мысль, что они расстанутся с Элей, будут дружить с Ди, потом ей исполнится восемнадцать… Они так мило спорят, так душевно ругаются, так очаровательно ссорятся, что не могло не заискрить. Из них бы вышла чудесная пара.
— Ну, моё дело предупредить, что Моцарт против, — улыбнулась я, представив их вместе. — А вот на свои вопросы ответы я всё равно получу. Не от тебя, так от Эли. Хочешь, чтобы я спросила у неё? — коварно поиграла я бровями.
— Вот ты злыдня! — возмутился он, но сдался. Тяжело вздохнул. Взъерошил густые русые волосы. — Понимаешь, это из-за меня. Всё это случилось из-за меня.
— Ты что-то сделал? — не поняла я.
— Да, — обречённо кивнул Бринн. — Я не разрешил Эле ни с кем больше… спать. Ну не то, чтобы прям запретил или даже озвучил это вслух, но для меня иначе отношения не приемлемы. Я до мозга костей моногамен, и она знала. И сама так решила, что кроме меня у неё никого не будет. Раз уж мы вместе.
— Это нормально, логично и правильно, — согласилась я. — Раз уж вы пара.
— Да, только логично и правильно для нормальных людей. Ты знаешь, как работает её дар?
— Э-э-э, да, — кивнула я. — Ей нужен секс. Тогда она всё «видит» про человека, с которым занимается сексом.
— Почти, только не совсем так. Не всегда, конечно, нужен секс, просто, насколько я понял, он усиливает её видения или как-то направляет. Но и видит она чаще всего не всё, а только то, что касается Моцарта, понимаешь? Она его пророчица, его ангел-хранитель или злой дух, тут как назвать. Её видения приходят к ней не просто так. Они обязательно связаны с ним. С тобой, потому что ты его жена. Со мной, потому что я его брат. Со всеми так. Понимаешь?
Я вдруг вспомнила, как при первой нашей встрече она сказала: «У каждого из нас свой крест. Так уж вышло, что я живу ради того, чтобы его оберегать. Такая у меня судьба».
Но вспомнила и другое, услышанное совсем недавно. «Ты свободна! Она отпускает тебя!» — сказали Эле её бесноватые подружки. И первое о чём она попросила, когда очнулась: удалить шрам. Шрам, за который держалась столько лет и боялась убрать, как сказал мне Моцарт, потому что боялась, что тогда утратит свой дар.
Значит, теперь всё изменилось. Но почему? Она осуществила своё предназначение? Исполнила судьбу? Она свободна. От чего? И кто эта загадочная «Она», что её отпускает? Человек? Божество? Боль? Болезнь? Чёртова судьба? А, может, глава их братства Лилит? Или прародительница Ева, к которой они обращали свои молитвы?
— Ты вообще меня слышала? — переспросил Бринн.
— Да, слышала и понимаю, Антон, — кивнула я задумчиво. — Понимаю, почему ты чувствуешь себя виноватым за то, что с ней произошло.
— Не только с ней. Я виноват, что она ничего не узнала из-за меня. Тебя украли. Моцарта посадили. И случилось всё, что случилось.
