— Бринн, — покачала я головой, — это точно не твоя вина. Я сама дура, что полетела с Лёвиным. Сергей сказал на звонки не отвечать и дверь никому не открывать. Но я, а не ты, его не послушалась. И Эля знала, что её ждёт. Давно знала. Мне кажется, всегда знала. Это был её выбор как поступить: закрыть Моцарта своей грудью или нет, и она его сделала. Ты никак не смог бы повлиять на её решение. И на моё — тоже. И на решение Моцарта всадить Сагитову пулю между глаз — ведь он мог этого не делать и сейчас был бы на свободе. Так что зря ты себя винишь. Зря ты вообще об этом думаешь. Моя бабушка говорила это от лукавого — считать себя ответственным за решения Всевышнего. Так что не бери грех на душу, — сжала я его руку. — Ты в этом не виноват.
Он посмотрел на меня исподлобья пристально, пронзительно. У меня мурашки побежали по коже — так он сейчас был похож на Моцарта.
— Может, ты и права. Но я виноват не только в этом, — он потёр переносицу, тяжело вздохнув. — Даже не знаю, как тебе сказать и стоит ли, но… — он качнул головой и снова полез в карман.
Дыхание остановилось, когда на его ладонь легла коробочка с кольцом.
С помолвочным, мать его, кольцом.
— Чёрт, Бринн, — выдохнула я и уронила голову на грудь. А ведь всё только начало налаживаться.
— Я поклялся, что, если она выживет, я сделаю предложение. Она поправляется. И я его купил, — добавил он бесцветным голосом.
— Но ты её не любишь? — скривилась я болезненно. Его боль, его мука шли сквозь меня таким широким потоком, что я едва сдерживала слёзы. Чёрт бы тебя побрал, Бринн! Ну зачем? Зачем ты это сделал? Зачем вообще давать такие обещания?
— Это неважно, люблю я её или нет. И кого люблю, — упрямо качнул он головой, убирая кольцо. — Я поклялся. И я сдержу своё слово.
— А если она откажется? — с надеждой спросила я.
— Она не откажется, — уверенно качнул он головой, словно знал точно. Словно знал куда больше, чем говорил. Опустил глаза и открыл дверь. — Ладно, пойду.
В душный салон машины ворвались свежий воздух и уличный шум.
— Куда? — удивилась я.
— Дурилку эту мелкую спасать. Заблудится же, замёрзнет, — мягко сказал он. Ласково. Заботливо. Захлопнул ноутбук, подхватил его под мышку.
Я вышла вместе с ним.
Но пошла в противоположную сторону — туда, где горел маячок телефона Ивана.
Широкая пешеходная улица, летом обычно заполненная туристами как улей пчёлами и так же гудящая, сегодня выглядела пустой и безлюдной.
Дождь, поливающий с утра, распугал любителей пеших прогулок. И в просвет, внезапно наступивший в вечернем небе, словно никто уже и не поверил: от осеннего ненастья жители прятались по тёплым квартирам, туристы — по гостиницам и нарядным кафе.
Жёлтые круглые фонари, казавшиеся многократно повторенной луной, бросали отсветы на глянцевые камни мостовой, засыпанные жёлтыми листьями орешника, багряными — боярышника, охряными — рябин.
Нет, я не различала сейчас эти оттенки, приглушенные свинцовой тяжестью вечернего неба и залитые жёлтой краской фонарей, но я их помнила.
Они сами всплыли перед глазами, раскрасив дождливый вечер красками, а я остановилась в смятении, в потрясении, в прострации, когда увидела пару, что медленно шла на свет сужающегося впереди тоннеля улицы, словно уводящего их за собой.
На свет, что, казалось, вёл в бесконечность. В ту далёкую сказочную страну, куда открывалась дорога только избранным. Тем, что нашли друг друга.
Острым стаккато звенели по камням каблучки женщины.
— Тук! Тук! Тук!
Словно сердца стук.
Мягко ступали туфли мужчины.
Звуки шагов оттенял их голоса. Флейтой. Флажолетом: таким особым полным звуком, когда зажатая ровно посередине струна звучит и как две половинки, и как одно целое сразу.
Женщина и мужчина.
Его бархатный баритон. Звонкие колокольчики Её смеха.
Лёгкая. Стройная. Неземная. Воспетая поэтами. Она словно и не шла. Это земля двигалась, любезно подставляя бока влажной мостовой под её благословенные ноги, как большое урчащее от удовольствия животное подставляет чешуйчатый бок, чтобы его погладили.
Красивый. Сильный. Загадочный. Он! Долг. Доблесть. Достоинство. Умный, надёжный, верный. Готовый сразиться с чудовищем и достать луну с неба. Рыцарь на белом коне с розой за пазухой и варвар, беспощадный к врагам. Способный развязать войну, заключить мир, броситься в огонь и в воду, и выжить в любом аду, лишь потому, что она ждала.
Я забыла кто они. Я не видела лиц — ведь они уходили от меня.
Я запамятовала зачем пришла.
Я просто видела мужчину и женщину. И волшебство, что их преобразило, так зримо, осязаемо и совершенно.
Грудь сжала тоска.
Они не обнимались. Не держались за руки. Они даже шли в шаге друг от друга.
Но он вдруг потянулся и сорвал ей с дерева одинокий лист. Она смахнула с его волос упавшую с качнувшейся ветки соринку. Уронила сумочку. Он поднял. Она поправила его сбившийся шарф.
Танец тел. Пантомима чувств. Театр эмоций.
Они словно сошли со случайного снимка. Сделанного фотографом в любой точке мира. На Елисейских полях в Париже. На Английской набережной в Ницце. На любом променаде в мире они выглядели одинаково. И угадывались безошибочно…
