…Теплый солнечный день клонился к вечеру. Было часов пять после полудня, может быть, чуть меньше. Мэтти отправилась в гости к своей подруге. День выдался теплым и погожим, как и полагается в самом начале лета. Зеленоватый, как морская вода, свет лился пульсирующими волнами из огромных окон «длинной» комнаты. На столе красовалась откупоренная бутылка шампанского. Что они отмечали, Кэтрин не помнила. Кажется, ничего особенного. Им хотелось заняться любовью, но вареные омары выглядели такими аппетитными, что Кэтрин и Джек, не сговариваясь, решили повременить с этим. Ожидание подогревало их обоюдное желание. Кэтрин очень эротично обсасывала лапки своего омара, издавая причмокивающие звуки и призывно облизывая язычком губы. Джек от души веселился, называя ее искусительницей…
Извини! — сказал Роберт. — Мне следовало быть осмотрительнее. Может, перейдем в кухню?
Нет, — решительно возразила Кэтрин, останавливая занесенную над ее тарелкой руку. — Ты не мог этого знать. К тому же куда ни глянь в этом доме, повсюду лежат вещи, так или иначе напоминающие мне о Джеке. Прямо не дом, а минное поле. Еще немного, и я соглашусь сделать себе лоботомию.
Высвободив свою руку, Роберт успокаивающе похлопал Кэтрин по запястью. Делал он это так, как обычно делает мужчина-друг, утешая свою расстроенную подругу. Его прикосновение было теплым, даже горячим по сравнению с леденящим холодом ее руки.
Ты очень добр ко мне, — сказала Кэтрин.
Время шло. Который час? Она не знала. Секунды сливались в минуты, а минуты нанизывались одна на другую. Кэтрин прикрыла глаза. Ее разморило после пива. Ей захотелось, чтобы Роберт прикоснулся к ее ладони, сжал ее.
Пальцы Кэтрин расслабились. Напряжение спало. Ощущения были полны легкого эротизма, но без вульгарности. Ее взгляд затуманился. Рассеянный свет, льющийся из окон, казался серым и безжизненным. В глубине души женщина осознавала, что должна испытывать определенную неловкость из-за двусмысленности своего положения, но неловкости почему-то не было.
Желая, должно быть, вывести ее из сомнамбулического состояния, Роберт чуть сильнее сжал ее руку.
Ты похож на священника, — почему-то сказала Кэтрин.
Роберт засмеялся.
Нет, совсем не похож.
Знаешь, я воспринимаю тебя именно как…
…преподобного отца Роберта, — улыбнувшись, продолжил он за нее.
«Кого волнует то, что рука постороннего мужчины гладит мою руку? — подумала Кэтрин. — Как сказала Мэтти: “Теперь больше нет никаких правил”. Да и кто видит нас сейчас?»
За окнами валил густой снег.
По выражению лица Роберта она поняла, что он сейчас пытается угадать, о чем думает его сотрапезница. Впрочем, и сама Кэтрин не совсем отдавала себе отчет в своих мыслях. В батареях шумел пар, но в «длинной» комнате, как всегда зимой, было прохладно.
Небо за окнами стало таким пасмурным, что казалось, будто сейчас не день, а поздний вечер, смеркается.
Роберт оторвал свою руку от ее руки. Кэтрин почувствовала легкую досаду. «Зачем? Мне ведь было так хорошо!»
Она выпила вторую бутылку пива. Сообща они расправились с омарами и хлебом. Когда доиграл В. В. King, Роберт поднялся из-за стола и поставил компакт-диск с музыкой Брамса.
У тебя прекрасная фонотека, — вернувшись на свое место, сказал он.
Ты любишь музыку?
Да.
Какую?
Классическую. Особенно пианино. А чьи это записи? Твои или мужа?
Кэтрин опустила голову, не совсем понимая суть вопроса.
Насколько я знаю, страсть к музыке обычно разделяет только один из супругов. Мне еще не доводилось встречать семью, где музыку любили бы и муж, и жена, — пояснил Роберт.
Кэтрин задумалась.
Джеку медведь на ухо наступил, — наконец сказала она. — Он, правда, любил рок-н-ролл и кое-что из дисков Мэтти, в основном что-то ритмичное. Ну а ты?
Я люблю музыку, а вот моя бывшая жена — нет, — усмехнулся Роберт. — Музыкальный центр и большинство компакт-дисков она, правда, оставила себе… А вот один из наших сыновей унаследовал мой музыкальный слух. Он играет на саксофоне в школьном оркестре. Однако другой музыкой не интересуется.
Мэтти играет на кларнете. Я хотела, чтобы она научилась играть на пианино, но ничего кроме головной боли из этого не вышло.
Кэтрин вспомнила часы, которые она провела с Мэтти за пианино. Дочь всеми доступными ей средствами саботировала уроки музыки, с преувеличенным нежеланием разминая пальцы перед каждой гаммой и долго-долго почесывая спину. Заставить Мэтти сыграть мелодию детской песенки от начала и до конца было уже значительным достижением, а уж о повторном исполнении нечего было и мечтать. Часто все кончалось тем, что Мэтти заходилась в истерическом плаче, а Кэтрин, едва сдерживая вспышку гнева, выходила из комнаты. Через год тяжелой и безуспешной борьбы мать поняла: либо она перестанет третировать дочь, либо станет для нее врагом.
Сейчас, конечно, Мэтти жить не может без любимой музыки, как человек без кислорода. Музыка сопровождает ее повсюду — в спальне, в машине, в плеере во время пеших прогулок…
А ты сам играешь? — спросила Кэтрин.
Когда-то играл.
Она добавила еще один штрих к портрету Роберта, который начала рисовать со времени их первой встречи.
